Евгений Черносвитов – Центральный Госпиталь МВД СССР: последнее десятилетие. Глазами психиатра. В лицах и рифмах (страница 10)

Второй казус был с известной актрисой, которая потихоньку вела дневник на своих коллег по цеху и на многих советских знаменитостей, с кем она тесно общалась, собираясь «на пенсии» опубликовать книгу. Она пришла сначала к Борису Александровичу, а он только намекнул ей обо мне, как она рванулась в нашу службу. Дело в том, что КТ показало «дырку» в мозге у советской Звезды эстрады и экрана. Видимо она «на ногах» перенесла микроинсульт и потом сформировалась киста. Мы с Маргаритой Александровной больше часа успокаивали ее, что она «не дура», что микроинсульт в такой «зоне» мозга никак не влияет на умственные способности, все было безуспешно. Она начала проситься «наблюдаться» у Маргариты Александровны. Но когда та, не желая с ней связываться, сказала ей как бы, между прочим, что она специалист по Альцгеймеру и старческим психозам (Звезде было 38 лет), та тут же переметнулась ко мне. Я не смог отказать, мне ее роли и выступления на эстраде очень нравились. Так я несколько недель общаясь с актрисой, узнал много интересного о кинофестивалях, о Голливуде, и почему мой кумир Луи Армстронг с кем она была хорошо знакома, не мог иметь родных детей.

Эдуа́рд Амвро́сиевич Шевардна́дзе наблюдался у Владимира Всеволодовича по поводу радикулита. Он приезжал без помпы. В отделение шел, как правило, в сопровождении Владимирова, который встречал его у проходной. Но я с ним познакомился в диспансерном отделении, в котором лежал министр МВД Грузии, его давний друг и соперник. А, вот Александра Николаевича Яковлева направил ко мне Борис Александрович. По его «пожеланию», конечно… На двери моего кабинета висела табличка из медных наборных букв: «Евгений Васильевич Черносвитов, врач-психиатр, доктор медицинских наук». Эту табличку повесил мне Паша Спирин, инженер УПДК и французской фирмы «Томсон», монтирующей в госпитале КТ. Александра Николаевича ко мне сопроводил Борис Александрович. Яковлев отреагировал на мою фамилию на табличке и это нас сразу как-то сблизило. Он вошел в кабинет со словами: «Никак земляк мой, Евгений Васильевич, будете?» Дело в том, что мои предки и предки Александра Николаевича – коренные Ярославовичи. Мы об этом потом, после симпозиума «Перестройка и новое мышление», которое Яковлев организовал и провел в МГК партии, поговорили. Так, что в нашем госпитале были оба «архитектора перестройки», развалившие, как за ними повелось писать в Сети, СССР.

С Александром Николаевичем в МГК произошел казус. Когда он пришел в мой кабинет, там находился профессор Валентин Федорович Матвеев и Марика Барнова. Только что закончилась консультация Матвеева и мы пили чай с великолепными пирожками, которые регулярно для таких случаев пекла Лида, наша медицинская сестра (об этом удивительном человеке, с которым меня свела судьба в госпитале Кабула в 1980 году, летом, сразу после гибели Анатолия Дмитриевича Дубровина, напишу особо). Александр Николаевич и Борис Александрович присоединились к нам и, на сей раз, чаепитие прошло отменно. Так вот, в благодарность Яковлев пригласил всех на свою конференцию. (На ней были все, кроме Лиды и Бориса Александровича). Обращаясь к Марике, Александр Николаевич сказал: «Будет у меня на конференции два грузина. Правда, я Эдуарду Амвросиевичу сказал – без чачи не пущу. Может и не прийти».

Марика привезла три литра чачи в стеклянной бутыли, упакованной в расшитый вышивкой, мешочек. И вот стоим мы с ней в коридоре и думаем, как передать чачу Яковлеву. Не в президиум же нести? Вокруг Александра Николаевича в перерыве столпились делегаты со всего Союза. И вдруг видим, что Яковлев сам идет прямо к нам. Однако он шел не к нам, а в туалет, не обращая на нас никакого внимания. Мы стояли около туалета, он был недалеко от «черного входа» в здание. Марика сует мне бутыль со словами: «В туалете отдайте. Он нас не заметил». Я хотел было возразить, типа, сама отдай, чача твоя, но она опередила меня, резонно: «Туалет мужской, Евгений Васильевич!» Когда я неловко брал бутыль из рук Марики, наружная дверь отворилась и в нее двое мужчин внесли большой короб, а вслед им вошла Раиса Максимовна. Тоже не обращая на нас никакого внимания, быстро открыла короб – там были книги «Перестройка и новое мышление». Тут же Горбачеву окружили, хватая из ее рук, или прямо из короба, «заветные» книги. Я пошел с бутылью в туалет.

В туалете Александр Николаевич меня не узнал. Я начал неловко передавать ему бутыль, говоря: «Из Грузии, чача». Лицо его выразило растерянность, он меня не узнавал. Тогда я добавил: «От Марики, из госпиталя». Он протянул руку, беря мешок, но по лицу было видно, что он ничего не понимает. Когда мешочек оказался в его руке, я отпустил его ручку, Яковлев не смог удержать мешок и бутыль грохнулась на мраморный плиточный пол… Аромат чачи заполнил туалет, вырываясь в коридор, где Раиса Максимовна раздавала главную книгу своего мужа. На мягкой глянцевой обложке с портретом Генерального секретаря КПСС, были слова названия книги, точно такие, как на огромных билбордах за километр от МГК. Александр Николаевич выскочил из туалета слегка потрепанным. Я вышел вслед за ним, решив, что осколки бутыли и ее пролившееся содержимое уберут без меня. Увидев Раису Максимовну, раздающую книги из короба, Яковлев громко выпалил: «Ты что у мужского туалета расположилась?». Раиса Максимовна вскинула на него взгляд и, держа в руке книгу «Перестройка и новое мышление», отпарировала: «От тебя водкой несет…» – «Не водкой, грузинской чачей. Попил, бля, с хлебцем». По-моему, я расслышал реплику моего земляка-ярославца, поднимающегося тяжело по ступенькам в зал.

То, что первый тираж книги Горбачева раздавался у мужского туалета МГК КПСС, уверен, проделки Клио.

Анатолий Дмитриевич Дубровин

(Продолжение)

Госпиталю как-то не везло с заместителями начальника по лечебной части. Что такое В. В. Павлович читайте выше. Анатолия Дубровина, моего незабвенного друга, убили в Кабуле. Рассказывали, что он сел в машину командующего. Переодетые в одежду полицейских моджахеды остановили машину, собираясь похитить командующего. Это было недалеко от госпиталя. Толя начал сопротивляться, применяя карате, приемами которого отлично владел. Двоих уложил, а третий изрешетил его из автомата. Вместо Дубровина в наш госпиталь пришел Анатолий Николаевич Егоренков (полковник в/с, кандидат медицинских наук). Мы сразу подружились на почве чтения книг на английском языке. Толя открыл мне выдающегося американского романиста ХХ-го века, Гарольда Роббинса. У Анатолия Николаевича был завидный дар рассказчика. В перерывах между работой он собирал небольшую аудиторию в ординаторской диспансерного отделения и рассказывал содержание новой, прочитанной им книги Гарольда Роббинса. Так рассказывал, заслушаешься. Когда я окунулся в мир Роббинса, то многих его главных героев видел, в образе Анатолия Николаевича – высоких, худых, жилистых и сильных. А. Н. Егоренков умер скоропостижно на рабочем месте.

После Егоренкова пришел… Не буду называть его фамилию. Может еще жив. Подполковник в/с, врач. Этот человек был не просто урод внешне, он олицетворял собой Дюреровски-Кречмеровский тип непропорционального человека. Альбрехт Дюрер в «Четвертой книге о пропорциях человека» писал: «Нет людей больших или маленьких, толстых или тонких, а есть пропорциональные непропорциональные типы человека». Эрнст Кречмер в книге «Строение тела и характер» описал тип непропорционального человека. Не буду здесь цитировать немецкого психолога и психиатра, только скажу, что от диспропорционального человека, в чем безусловно прав Кречмер, можно ожидать все, что угодно: от простого к сложному, от трагического к комическому и без единого шага! Так, наш начмед в погонах подполковника в/с МВД, врач, коммунист, подрался, да ПОДРАЛСЯ на работе с санитаркой, которая ему в матери годилась! Конечно, его сразу же уволили из госпиталя. Когда я с ним общался на предмет его психического здоровья, мне было как-то неловко смотреть на этого КРУПНОГО человека с МАЛЕНЬКИМИ руками! В госпитале его сразу прозвали «Ручонки». После него пришел Павлович, а после того – баба с рыбьими глазами, развалившая мою психотерапевтическую службу. Об этапах «большего пути» развала скажу немного, ибо, конечно, дело не в ней, а во времени: с Павловича началось не только для госпиталя, но для всей страны, время «перестройки и нового мышления». И всяк червяк пытался, работая языком, руками (ручками) и ногами, в него «вписаться».

Для психотерапевтической службы началось все, с этого, а-ля булгаковского спектакля, называемого «РАСПРОДАЖА». Хочу поделиться своими соображениями насчет «дьявола», автора советских распродаж 80-х годов. Уверен, имя ему СОРОС. Почему я так думаю? Первая «распродажа» началась в здании «Литературной газеты». Где «Московский фонд Сороса» сплел первое свое «гнездо», в котором выкармливал «птенцов» для «перестройки». Знаю не понаслышке. Я с мужем председателя московского фонда Сороса от Государственной Думы летал на международную конференцию в ФРГ, где мой новый друг учил меня пить баварское пиво, утверждая, что «сколько людей, столько пив»… Нет, не научил: не люблю я даже наше, родное «Жигулевское», а не то, что заморские «пивы». Финансировала эту конференцию баронесса. Она построила «для разного рода деятельности» так называемую «Католическую академию» (ничего не имеющую общего с католицизмом). Я общался с этой мадам – грузной, старой женщиной, шея которой была в тяжелых золотых и платиновых цепях, а на каждом пальце огромные с каменьями перстни. В Государственной Думе мы сидели с ней у дверей зала и ждали Явлинского. Она, тогда мне сказала, что «дружит с Жорой Соросом». Московский фонд Сороса в «Литературной газете», каждому, кого принимал, еженедельно выдавал «просто так» по 100 долларов США. Мой студенческий друг, Борис Яковлевич Макагон, каждую среду приезжал из Дубны в «Литературную газету» за «получкой». В Дубне Боря был главным наркологом и заведующим психдиспансером. А его жена Лиза была главным врачом психиатрической больницы. Со слов Бори он «лично общался с Соросом». Видимо «Жорж» и уговорил Борю и Лизу бросить в Дубне роскошную квартиру с антикварной мебелью, под Дубной не мене роскошную дачу, да еще рубленный огромный дом в лесу. Все ради «возвращения» на землю обетованную. Макагоны уехали в Израиль и там сгинули. Боря был талантлив, но еще мог делать деньги (пытался этому ремеслу меня учить, но не получилось). В России у него остались три бывших жены (татарка, полька и русская) и сын, и две дочери. Все они носят фамилию «Макагон». Извиняюсь, что на этом задержался! С сердца никак не упадет камень, что я не смог удержать моего лучшего друга на его родине. Отец Бори еврей, бесконечно влюбленный в малую родину – Хабаровский Край. Мама – запорожская казачка. Их могилы в Хабаровске.