Евгений Черносвитов – Озорные записки из мертвого века. Книга 1 (страница 20)

…После этого пожара, мой друг, Николаевский «Д'Артаньян» Паша, подключил к батареям отопления шланг, который вывел в ванную, чтобы я пореже пользовался титаном. И сварил мне из толстой стали небольшой сейф, который вставил в кирпичную стену для хранения оружия и боеприпасов (за которые, вообще-то, я мог получить срок!). Он, как и мой телохранитель в Озерпахе, были милиционерами. После пожара и пошел к прокурору и рассказав ему все про пожар в красках, попросил, чтобы Паше тоже дали «за оперативность и профессионализм по спасению людей на пожаре» «микро-майора»! Трусевский дал ему грамоту, а начальник УВД – погоны со звездочкой. И каким красавцем стал наш Д'Артаньян! Он лихо закручивал усы, ходил в офицерской форме с золотыми погонами… с маленькой звездочкой. Но – последняя деталь неважна!

…Итак, наше первое свидание и то не в моей квартире, а на моей лестничной площадке с Ольгой Ковригиной окончилось пожаром. Поэтому мы договорились, что как только у меня будет свободное время мы будем, как раньше, когда Оля работала у меня в морге, встречаться в морге. Все же несколько слов скажу о моей «черной розе». Повторяю: это самая прекрасная и сексуальная женщина, какая у меня была, среди тьмы других. Если я начну ее описать, то как бы красноречив бы я ни был, какие сравнения я бы ни приводил, – все будет только в ущерб Ольге! Скажу только, что она была яркой и жгучей брюнеткой, на полголовы выше меня… Спустя много лет, когда я, очарованный мадонной Альбрехта Дюрера, которую великий художник искал всю жизнь, да так и не нашел12, искал ее среди своих женщин, в том числе среди виртуальных красавец, известных ТОП-моделей, и потратил на это четверть века, я, все же нашел ту, которую можно было бы поставить рядом с Ольгой (с м. Пятую книгу… там есть ее фотокарточка). Это была известная спортсменка и врач лечебной физкультуры, талантливая во всех отношениях, разработавшая свою систему «летающей йоги»… У меня с ней почти получилось, если бы не ее меркантильный муж, которому она (не знаю ее мотивов) о нас рассказала. Он запросил у меня денег, не успев получить т меня ответ, запретил моей дюреровской мадонне со мной общаться! Правда, она была сероглазой блондинкой. И, все же, уверен, что поставь Ольгу и ее рядом обнаженными, моя дюреровская мадонна бы значительно поблекла в сравнении с Ольгой!..

…Несколько штрихов к «портрету» наших сексуальных экзерсисах с Ольгой Ковригиной. Мои коллеги-психиатры, наверняка решат, что мы с Олей – «Не совсем нормальные и психически здоровые люди». Кто-то, прочитав, что я сейчас напишу, решит, что мы с Олей, вдобавок, моральные уроды. Мистики же скажут, что пожар в доме, возникший при нашей единственной встрече в день моего рождения на лестничной площадке у порога моей квартиры, знак… С последним, я, пожалуй, соглашусь. Через двадцать лет я с молодой женой посетил Николаевск-на-Амуре. Сразу начал через милицию разыскивать Олю. Очень хотелось познакомить ее с женой, да и по смотреть, как изменилась, и изменилась ли, моя мадонна? К сожалению, незнакомые мне работники УВД города ничего не могли разыскать! И, если бы мы не встретили на улице случайно горбатого Квазимодо-Шамиля, от которого я и узнал, что Олег – бомжует в тайге, а Трусевский – застрелился, я бы так и не узнал, что Ольга уже давно не живет на этом Белом Свете! Что она «умерла» вскоре, как я уехал в Москву. Но, как я не допытывался, чуя нутром, что Шамиль о моей любви знает много, он не «раскололся»! Тогда я не увлекался фотографированием, хотя у меня был отличный «ФЭД». У меня нет фотографии Ольги. О, какие бы фото я сделал сейчас! Фотосессия ее обнаженной натуры, видео ее магнетизирующих и зачаровывающих поз, какие она принимала, не думая… порвали бы СЕТЬ! А, если бы я заснял то, как мы занимались с Олей любовью в морге судебно-медицинской экспертизы Николаевска-на-Амуре – было бы супер-триллером. Прекрасным симбиозом страсти и смерти, мертвой и живой крови и т.д., и т. п. Буду все-таки краток.

…Оля отдалась мне девственницей, лежа голой на мраморном секционном столе, рядом на таком же столе лежала окровавленная юная красавица, которую в поселке Мыс-Лазарева за связь с японским капитаном лесовоза, застрелил муж. Две обнаженных красавицы. Мертвая – солнечно-рыжая с белой, как алебастра, покрытой чистейшей, с розовыми веснушками, с голубыми прожилками кожей. И живая, наполненная радостью и жизнью, Ольга…

…Мы занимались любовью в свежих, только что сколоченных из выструганных еловых досок, гробах, прямо на стружках. Мене и Оле особенно нравилось, как потом я обирал мелкие стружки и опилки с ее задницы, животика, с ее божественной груди…

…Мы занимались любовью, окруженные множеством свежих, еще не раздетых, трупов… Это было после какого-то праздника (вот это фото у меня было, но моя жена выбросила его вместе со слитком золота)…

…Мы занимались любовью с Олей в ванне, в которой Мария Ивановна, моя санитарка, обмывала трупы после моего вскрытия, наполненной…

…Еще далеко не все, как и где мы друг друга с Оленькой любили!

…Я посвятил Оле с десяток стихов, написанных в разгар нашей страсти, когда был далеко от нее, в каком-нибудь маленьком селении таежном или океанском… Когда я, обвеваемый штормовым ветром или закручиваемый в сугробы пургой, думая о ней, о ее божественной, повторяю, красоты и женственности, теле. И эта мысль согревала меня и превращалась в стихи. Стихи я тогда не публиковал. Но их читала актриса Комсомольска-на-Амуре Драматического театра и со сцены театра, и по городскому телевидению… Я некоторые из них опубликовал недавно в книгах, соавторами которых явились моя жена и моя дочь. Книга называется «Il n’y a que les sots et les betes de malheureux dans ce monde»13. Это сказал мой кумир Михаил Сергеевич Лунин…

P.S. Оле было около и чуть больше 19 лет, мне – около и чуть больше 25 лет, когда мы любили друг друга.

Амурские волны – Татарский пролив

«I am so clever that sometimes I don’t understand a single word of what I am saying».14

(Неизвестный)

…Это произошло в Николаевске-на-Амуре. Тридцатилетний оперативник, майор милиции, красавец якут, мастер спорта по дзюдо и горному слалому, великолепный стрелок из всех видов оружия, применявшегося в те годы в МВД, потомственный нквдшник, как он говорил о себе, неделю преследовал особо опасных преступников. За это время ему пришлось сутками быть в засаде. Бегом преодолевать большие расстояния. Участвовать в жесткой перестрелке. Пил, ел, спал, «ходил по нужде», урывками. В результате, преступники ушли. Очень расстроенный провалом операции, к которой он тщательно готовился, вернулся домой, не имя сил даже поесть, свалился спать. Сколько спал – не помнит, проснулся от сильнейшей боли в сердце. До этого случая «вообще ничем никогда не болел, и родители живы и здоровы». Боль была такая сильная, что, несмотря на то, что он «не из трусливых», испугался и вызвал «скорую помощь». Ему сделали укол, и увезли в ближайшую больницу. Там он пролежал неделю, его обследовали, неоднократно делали ЭКГ, и потом выписали, сказав, что он «просто переутомился, сердце у него здоровое». Но, на всякий случай, врач на прощание дал ему пластинку таблеток нитроглицерина.

Оперативник полностью вернулся к прежнему режиму. Каждый день выполнял комплекс физических упражнений. Ходил в спортзал. Спал по 7—8 часов, крепко, как до «приступа». Готовил новый план поимки, ускользнувших от него бандитов. Так прошел месяц. План был почти готов. Завтра он должен был представить его руководству на утверждение. Был уверен, что продумал все детали операции, и что, на сей раз бандиты от него не уйдут. Ничуть не волновался перед предстоящим визитом с планом к начальству. Лег спать, как обычно. Уснул сразу и крепко. Среди ночи проснулся от сильнейшей боли в сердце. Боль была точно такая же, как первый раз. Но, на сей раз, зная, что у него – «здоровое сердце», и «все выдержит», вызывать «скорую помощь» не стал. А принял таблетку нитроглицерина под язык, как ему советовал врач. К его удивлению, боль не только не прошла, но усиливалась, становясь непереносимой. Так как он был крупный мужчина, решил, что одной таблетки ему мало. И сразу принял еще две таблетки нитроглицерина. Через некоторое время возникла острая боль в голове. Такая сильная, что на ее фоне он «забыл» о боли в сердце. Едва успев вызвать «скорую помощь», потерял сознание.

Очнулся в больнице. Не сразу понял, как сюда попал. Хотел позвать сестру, но язык ему не подчинялся. Потянулся к звонку, но правая рука бездействовала, больше того, он ее не чувствовал! Потрогал правую руку левой – как чужая! Он попробовал пошевелить правой ногой, не смог. Понял, что его парализовало. Левой рукой дотянулся до кнопки звонка и нажал. Тут же появился его знакомый врач, который дал ему нитроглицерин на прощанье, когда он выписывался из больницы. Он его ясно видел. Стал левой рукой жестикулировать, спрашивая, что с ним произошло? Врач начал ему говорить. Он ясно слышал голос врача, но совершенно не понимал его речи. Она казалась ему сплошной тарабарщиной! Тогда он попросил жестами листок бумаги и карандаш, чтобы написать врачу, что он его не понимает. Врач догадался, что он просит, и дал ему бумагу и карандаш. Он, с большим трудом, начал левой рукой выводить слова. Хотел написать: «Что со мной произошло?» Но, то, что он писал, сам не понимал. С мольбой в глазах, пожимая левым плечом, так как правое не действовало, он дал понять врачу, что писать, тоже не может. Удивительно, но ни паники, ни страха он сознания того, что с ним произошло (в голове была одна мысль: инсульт!), у него не было. Точно также, он не испытывал никакой боли. Если бы его спросили, как он себя чувствует, то он бы ответил: «Нормально!». Он сильно хотел есть. Но, даже если бы смог об этом сказать врачу, он бы не стал говорить, подождал бы, когда будут кормить. Его интенсивно, как он понял, лечили. Делали уколы, ставили капельницы, давали таблетки. Ничего не улучшалось! Аппетит был «зверским». Скоро разрешили посещение родным и друзьям-сослуживцам. Все приносили еду. И он все съедал. Но, ничуть не поправлялся. Наконец, ему разрешили попытаться самому умываться, присаживаться в постели, и спускать ноги вниз. Над кроватью натянули канат, за который он мог схватиться левой рукой и с ее помощью выполнять не хитрые упражнения. Потом начал приходить врач лечебной физкультуры и массажистка. Ему массажировали лицо, парализованные руку и ногу. Пробовали вызвать в них хотя бы чувствительность. Но, все поражения оставались на прежнем уровне. Потом был консилиум врачей. Один врач, не молодой, видимо профессор, приехал из Москвы или Ленинграда, он понял, специально для него. Это так сильно растрогало его, что он зарыдал. Плакал долго, никак не мог остановиться. Плакал он первый раз в жизни. Даже будучи ребенком, он ни разу не заплакал. Так ему рассказывали его родители.