Евгений Черносвитов – Озорные записки из мертвого века. Книга 1 (страница 15)

…Взрыв трех главных котлов на колбасной фабрике (я процессе работы там и следствия я тогда ни разу не услышал слова «диверсия» или «теракт». Говорили о халатности уснувшего смотрителя за давлением в котлах, в которых готовилась начинка для колбас разного качества. Я так и не узнал, почему одновременно взорвались три котла?..

…Первое, что мне показали – сохранившийся, совсем не пораненный труп смотрителя… без головы! Голову оторвала, вероятно, взрывная волна: чисто, вместе с шеей. Я позвал к себе на разъяснение командиров отделений. И, первое, что получил, чтобы нашли голову или костные фрагменты в тоннах фарша, разбросанных вокруг – на полу, на стенах, перемешанных с «инородными» вещами. Как-то – осколками котлов, труб, приборов наблюдения и т. д. Одновременно объяснил, как отделить «человечину» – всего-то «мясо» и «кости» шеи… в тоннах сырого фарша, вареного фарша и фарша с различными приправами. В котлах готовилась «вареная», «варено-копченная» и «сыро-копченная». Колбасы. Сейчас это все было перемешано и разбросано по залу в пятьсот кубических метров!

…Не буду вдаваться в подробности, как отделить фарш колбасный от человеческого «мяса». Одно сразу очевидно, что ни в одном котле не было в фарше костей. Комиссия, возглавляемая специалистом из Хабаровска, настаивала на «максимальном сборе чистого фарша без примесей» и ее «не волновало ничуть, если в фарш попадет человечина». Аргумент был «железный»: «от такой примеси к говядине и свинине никто не умрет… в Японии открыто существуют заведения общепита, где подаются блюда… из человеческого «мяса»; они даже имеют свое название – «Мой съедобный брат!» Представители николаевская, подчиненные, естественно, хабаровским чиновникам, молчали, но видно было, что их поташнивает! Морализировать с чиновниками было бессмысленно. Нужен был весомый аргумент. Я подошел к «чистой» куче фарша, проверенной уже солдатами на наличие «кусочков головы и шеи Константина-смотрителя», зачерпнул столовой ложкой (их зачем-то принесли в цех несколько коробок) и поднес быстро к лицу главного чиновника из Хабаровска: «Прошу, проглотите!» Чиновника тут же вырвало! На лицах всех членов комиссии появились признаки подавляемого рвотного рефлекса. Тогда я взял трубку переносного телефона, связанного с кабинетом Первого (в котором был и прокурор, и заведующая горздравотделом) и твердо произнес: «Я дам заключение, что в перепроизводство фарш, собранный в цеху из взорвавшихся котлов, не годен… Если вы меня не поддержите, я буду звонить Главному Прокурору РСФСР и министру Здравоохранения РСФСР…» В ответ услышал, что в цех направлен курьер с распоряжением Первого секретаря горкома КПРСС, поддержанным прокурором и завгорздравотдела – утилизировать (сжечь на свалке) весь собранный фарш). Таким образом, моя работа в цеху колбасной фабрики заканчивалась.

…После получения распоряжения об утилизации «мясных отходов», Олег Савчук, который был уже до нас на месте происшедшего, тихо прошептал: «Пусть солдаты… голову Кости продолжают искать… Здесь народ такой: не найдем голову, колбасный завод получит кликуху – „Завод им. Всадника без головы“…Читал Майн Рида? Моя дочь в восторге от этой книги… Глядишь, фильм снимут… Но мы будем не только в Крае, но и в Республике – первыми!» Олег, я там с ним познакомился и сразу подружился, был провидец. В 1973 году фильм «Всадник без головы был снят»… Однако, голову (ее фрагментов) с шеей мы так и не нашли. Наш город и район полгода не имел собственной колбасы, а, привезенную из Хабаровска – никто не покупал…

…Повторяю: это произошло в 8 декабря 1968 года… Костю похоронили 9 декабря, тихо, после моего заключения. Похоронили без головы в закрытом гробу. В похоронной процессии, кроме представителей милиции, были переодетые КГБ-исты – на случай стихийных беспорядков: в городе в связи с трагедией было неспокойно. А, 8 апреля ко мне в морг без звонках ворвался Виктор Леонидович Соколов и тихо, но мощно сказал: «Бросай свое дело – я стоял у секционного стола и работал – поехали на место преступления: кто-то человеческую голову на кол в заборе на улице „таежная“ повесил!»

…Марья Павловна, одинокая крепкая старушка, работала у себя в огороде, готовясь к весенним посадкам. Снег уже сошел. Солнце рано начало припекать и земля уже оттаяла. Работая, захотела «по-маленькому». Присела, подняв юбку, только начала писать, как увидела краем глаза, что кто-то через забор подглядывает за ней. Со словами, как не стыдно за старухой подглядывать, она поднялась и повернулась к бесстыднику и тут же упала в обморок. Очнувшись, она заорала: «Голова на колу! Голова на колу!» Выскочили соседи и увидели, что мужская голова, обветренная, со спутанными черными волосами висит на заборе, воткнутая в штакетину…

…Когда мы прибыли, голову окружили мужики, вооруженные, кто ружьем, кто топором. Следствие, естественно, сохранило в секрете, что голову не нашли. Гроб заколотили, и родные не знали, что хоронят Константина без головы. Мы с Виктором Леонидовичем сразу сообразили, чья голова «подглядывала» за Марией Павловной. Опознание прошло без обмороков. Жена Кости держалась на ногах крепко и слезы, и сопли не пускала… Голову похоронили в небольшом ящике, в могилу, где лежало туловище Кости…

…Последним объектом моей экспертизы в Николаевске-на-Амуре, перед отъездом в Москву, был мой дорогой друг, дальневосточный гигант, которого уважали все жители и гулящие по тайге люди Николаевска-на-Амуре и пяти, прилегающих к нему районов. Из Москвы незадолго до гибели Виктора Леонидовича прислали майора, только, что окончившего Академию МВД. А у Соколова не было даже средней школы милиции. Он, как легендарный Шарапов, был направлен в УГРО Николаевска-на Амуре сразу после войны, где он от рядового дослужился до майора, и стал Героем Советского Союза, гвардейцем. Прошел путь от рядового пехоты, до командира разведроты. Глотнув флягу моего спирта, всегда вспоминал и с удовольствием, что, как и почему он любил с фашистами вступать в рукопашную: «Берешь двоих за шкирку и бьешь их головами. Каски и раскалывали головы, как грецкие орехи!» Правда, один здоровенный фашист успел ударить в лоб Виктора Леонидовича штыком и рассек ему лобную кость. Посреди широко лба у Соколова был глубокий шрам. Вот в этот шрам, бандит-браконьер и всадил Виктору Леонидовичу пулю из карабина, когда корабль начальника рыб. надзора догонял моторку бандита. Пуля расколола широкий и крепкий лоб Виктора Леонидовича пополам: как раз по шву, который остался от удара штыка фашиста. Соколов умер сразу.

Холера

To be or not to be, is there a question here?9

«Благоденствие или разорение государства зависит от индивидуального счастливого или несчастливого влияния тех, кто им управляет.

Судьба наций написана на лицах людей господствующих…»

Это будут самые сумбурные записки, подчиняющиеся, как хокку, лишь ассоциативному опыту читающего. Поэтому я буду писать ее исключительно для себя с «закрытыми глазами».

Начну я с того, что мой друг Али Алиев (Али Зурканаевич Алиев в 1957 году стал чемпионом Дагестана; в 1967 году тридцатилетний Али Алиев, накануне XIX Олимпийских Игр был уже более чем титулованный: пятикратный чемпион мира, семикратный чемпион СССР, трехкратный чемпион Спартакиады народов СССР), каждый раз, как мы встречались со мной, давал мне более ста (!) автографов. Всего дал чуть больше тысячи… Мы тогда с ним и не понимали, что создаем некий уникальный феномен по количеству автографов, (конечно же, это, собственно, не были автографы; а что это были за расписки Али – останется нашей с ним и Ахмедом тайной!) данных одним человеком другому. Я не вру, так и было! У меня есть живые свидетели, наш общий друг с Али – Ахмед Рамазанов и его дети – Осман и Ибрагим. О нем я писал в книжке «Пройти по краю»10. Многое бывает, когда встречаются друзья, между ними. Об автографах мы и не думали. Али писал их автоматически. Я при этом всегда думал об одном: мышцы Али были «каменные»! Я также с 14 лет занимался спортом. Накачивал мускулатуру колесами вагонетки, имел фигуру, не хуже, чем у Стив Ривза. Но до Али мне было далеко! Мои мышцы не были «каменные». Али попытался укрепить мою мускулатуру. Для этого мы ездили в Чох к маме Ахмеда, самый высокогорный и знаменитый аул в Дагестане. На фотокарточке виден дом имама Шамиля, а как раз напротив, через ущелье дом, который подарили мне местные жители, да я его так и не обжил: зачем, когда двери любого дома в Чохе для меня всегда были открыты?

Так вот. Мы вставали с Али рано утром (в пять часов), брали по два железных ведра и шли к подножью высокой, но пологой скалы по альпийским лугам, где трава не по пояс была нам, а по затылок. У подножья горы набирали ведра доверху камнями и наперегонки бежали наверх скалы… До тех пор, пока ведра с камнями не становились настолько тяжелыми, что мы едва их отрывали от земли. Только тогда мы, высыпав камни из ведер, шли к ближайшему водопаду и замирали под струями ледяной воды. Но мои мышцы так и не стали «каменными»… Сейчас мой друг Али стал легендой. Его фотокарточки я часто встречаю в машинах, подрабатывающих в Москве кавказцев и выходцев некогда из наших среднеазиатских республик. Я сразу понимаю, что еду с борцом вольного стиля, мечтающего выступить на чемпионате имени Али Алиева, который во всем мире среди «вольников» ценится выше, чем Олимпийские Игры. Один раз не выдержал и сказал водителю, что хорошо знал Али. Он почему-то сразу мне поверил, и, конечно, денег с меня не взял и дал номер своего мобильного телефона, сказав, что его машина всегда к моим услугам. Я ни разу не злоупотребил предложением борца-водителя. Но однажды, года через два после первой встречи, я случайно попал в его машину и сразу же был опознан… (всего прошло 37 чемпионатов имени Али Алиева и на них, как правило, принимали участие борцы из стран с разных концов мира). Недавно познакомился с дагестанкой-лезгинкой, участником двух соревнований на кубок Али Алиева. Она обещала привезти мне с ближайшего соревнования футболку с портретом ее кумира, и моего друга…