Евгений Черносвитов – Мелочи жизни. Казусы. Мантры. Парейдолии. Гиперстезии. Аллюзии (страница 5)

В начале осени я собирал с сосны зеленые шишки, из которых варил превосходное варенье, а также настаивал самогон. Две другие сосны на два года позднее начали плодоносить и шишек на них было мало. Сосна у дома меня радовала, и я ей гордился – чудная красавица! Но… в прошлом, 2020 году, в начале мая, во время первого грома и ливня, превратившего сразу улицы поселка в реки бурлящие, мою красавицу сосну повалил ветер! Сломалась под корень, как спичка! Упала очень осторожно, ничего не повредив! Такая громадина, 20 метров! Она легла на ели, растущие стеной вдоль дома. А могла упасть на дачный домик и тогда ему был бы конец. Могла бы и повредить электрические провода. Я до сих пор не понимаю, почему сосна упала? Не могу представить, с какой стороны на нее мог обрушится ветер с такой силой? Ведь, с одной стороны – дом. С другой – садовый домик. Сзади – глухой забор соседей. Спереди – гряда могучих елей! Я подкопал вокруг перелома сосны, надеясь, что она не полностью оторвалась от корня. Однако, нет, полностью! Долго не хотел распиливать любимое дерево на чурки, отрубать от ствола широченные ветви с густо зеленой хвоей! Потом взял, и за один вечер распилил красавицу на чурки, а хвою раскидал вокруг….

Это не весь сказ про сосну, которая шепчет. Главное впереди. Главное связано с Утой, моей красавицей-гостей из Ирландии. Ведьмой из замка Блэкрок, что в городе Кроке.

Ута ловко и быстро растопила чугунную печь в пристройке березовыми поленьями и на ней приготовила вкуснятину из баранины с картошкой и большую кастрюлю языков и телячьего вымя в абрикосовом соке с мякотью. Мы искупались в снегу за домом, облились водой из ведер – все на равных. И сели за стол в 13 часов по Гринвичу. Ели, запивая ирландским виски сингл молт из Крока. Ни о Дрожжине, ни о моей тете Евгении не говорили. Да, вообще ни о чем не говорили – пили, ели и друг на друга глядели. Теодор по очереди от Уты и меня получал добрые куски языка, что ему очень даже нравилось. Часа 2—3 было наше пиршество. Потом Ута сказала: «Отнеси меня и брось куда-нибудь. Я – вырубаюсь!» Я положил ее на кровать в гостиной-спальне, поверх покрывала. Сам тоже плохо соображал, что по чем, механически достал спальный мешок из сундука, кинул его на пол в кабинете и плюхнулся рядом с Теодором – пес опередил меня, он тоже был в отпаде от обилия съеденного ирландского лакомства…

Было темно. Ночь в разгаре. Я проснулся от сушняка – шибко много виски выпил. Пошел шатаясь на кухню воду пить. Попил. Вижу, в гостиной слабый свет… от включенного смартфона. Заглянул – Ута сидит на корточках в одной ночной рубаше, голоногая. Держит смартфон в руке у сосновой чурки. Обернулась ко мне, приложив палец к губам… Я слегка напрягся. Постоял минуту переминаясь с ноги на ногу, и вернулся на кухню. Налил другой стакан воды «Шишкин лес». Начал медленно его пить, мысли лихорадили от увиденного: распущенные огненные волосы, рубаха сползающая с плеч, белая шея, белая грудь, белые ноги прекрасной женщины, какую я когда-либо видел. Огромные глаза, зеленые и во тьме. Тонкий пальчик с длинным ноготком у полураскрытых алых пухлых губ. Смартфон у чурки сосны… С ума сойти!..

Не знаю, сколько так стоял в столбняке, и не услышал, как подошла Ута. Вздрогнул, когда она тихо сказала: «У меня тоже сушняк. Видно виски паленый!» Я молча налил ей стакан воды, протянул. И тут она сказала: «Сосна шепчет! Разбудила меня…»

Не сразу врубился… Уте пришлось несколько раз повторить, что сосна шепчет и разбудила ее! Я сказал: «Пойдем в сугроб. Обольемся водой в снег зарывшись!» – «Пойдем», — ответила Ута. Я набрал два ведра воды под краном. Ута скинула рубашку. Я спал голым, не помню, как разделся. Открыл дверь – Теодор шмыгнул между нашими ногами, опережая нас. В прихожей вставил вилку проводки иллюминации на террасе в розетку, свет решил не включать. В сугроб Ута спрыгнула с террасы. Я вышел с ведрами с водой через дверь. Подошел к распростертой в снегу Уте и начал поливать ее водой. «Сбегай за телефоном. Сфоткай мою задницу и титьку в сугробе!»… Я это сделал. Потом лег рядом с Утой. Мы немного покувыркались. Теодор уже сделал свои дела и сидел на заднице на ступеньке, молча смотря на нас.

Заходя в дом, я машинально спросил Уту о чем шептала сосна? «Наверное, на меня жаловалась, что из-за меня погибла!» «Да, немного… постонала. Потом… потом сказала мне нечто о Спиридоне Дрожжине и о твоей тете, чего я не найду нигде!» – «Да, странная прихоть у этих поваленных деревьев! – буркнул я. – Шибко деловые, даже в чурках…» – «Буратино тоже из чурки голос подал папе Карло!» – Сказала Ута. Так мы вошли с Утой в дом и начали растирать друг дружку махровыми полотенцами. Светало. Я пошел в кабинет и включил компьютер. Было 31 января, воскресенье. Москва готовилась к демонстрации «Свободу Навальному!» На моем Дальнем Востоке она, демонстрация, была в разгаре. Ута готовила завтрак. Теодор зарылся в спальном мешке и уже похрапывал. Впереди был целый день и пища!

Примечание к Казусу 5. Сосна, которая шепчет: Сосновый шепот

1. Спиридон Дрожжин вероятно сын помещика Михаила Григорьевича Безобразова, крепостной которого была его мать. Он двоюродный брат Марии Владимировны Безобразовой – русского философа, историка, историографа, педагога, журналиста и деятеля женского движения, первой в истории России женщины-доктора философии. Академик, экономист и сенатор В. П. Безобразов – дядя Спиридона Дрожжина. Он также в родстве с историком-византинистом, публицистом, прозаиком и переводчиком П. В. Безобразовым и камергером Д. В. Безобразовом.

2. Райнер Мария Рильке высоко ценил поэта Спиридона Дрожжина. Приезжал к нему в Низовку обучаться не только русскому языку, но и стихосложению. После знакомства с Дрожжиным написал четыре стиха на русском языке, подражая ему.

3. Спиридона Дрожжина высоко ценил Лев Толстой и Иван Бунин. Им восхищалась Луиза Саломе – роковая любовь Фридриха Ницше и последняя любовь Зигмунда Фрейда. Русская женщина, философ, психолог и литератор. Он привозила Рильке к Дрожжину в Низовку. Когда у не был выбор – везти Рильке в Низовку или в Ясную Поляну, она без колебания повезла Райнера в Низовку.

4. Россия для Рильке олицетворялась, прежде всего, Евгенией Черносвитовой и поэтом Спиридоном Дрожжиным. Моя тетя была его последней любовью. Спиридон Дрожжин – русским другом и учителем.

5. У Рильке была мысль перевести всего Спиридона Дрожжина на немецкий язык. Это же, в 1942—1945 годах хотела сделать Евгения Александровна – перевести на французский язык.

6. Песни и романсы на стихи Спиридона Дрожжина исполняли Ф. И. Шаляпин, Н. В. Плевицкая А. Д. Вяльцева и Мария Васильевна Черносвитова – моя бабушка по отцу, Вадим Козин, мой друг.

7. Я с моей женой Мариной занимались поисками рукописей моей тети, Евгении Александровны, именем которой я назван. Вот выдержка из моего интервью парижской газете Русская мысль:

«(12 февраля 1997 год)

– У меня обида на швейцарскую русскую общину: ведь Евгения Александровна была связана с людьми, определявшими духовный облик Европы! Она была известным филологом, переводчиком, профессором Женевского и Лозаннского университетов. Мы с Мариной ходили в Женевский университет, но было лето, и мы никого не нашли. Библиотека тоже была закрыта. Труды Евгении Александровны развеяны неизвестно где, книги ее с автографами великих людей, личные книги, в том числе о Рильке и Дрожжине, ее переводы Рильке, Лермонтова, утеряны. Что может быть хуже? Моя задача – сделать так, чтобы Евгению Александровну Черносвитову знали в России, знали ее труды. Хочу найти то, что она успела сделать, ведь сделала она немало, – и переиздать на русском языке в России. Письма Евгении Александровны Черносвитовой к нам, будут опубликованы все сразу, после того, как закончатся поиски. А пока, попробую искать через европейские русские общины, ведь все они живут, как бы одной семьей!..

– Как вы узнали о смерти Евгении Александровны? Сообщили ли вам об этом?

– Мы ничего не знали об ее смерти. В 1990 году, когда появилась возможность, мы с женой поехали в Швейцарию. Отправились прямо в дом, где жила Евгения Александровна, в Женеве. Пришли, дом существует. Я поднялся на третий этаж, позвонил в квартиру тети. В квартире никого не было. Соседи сказали: «Да, здесь живут русские. Женщина и мужчина. Пожилые». Сердца наше забились! Но,… в квартире тети жила не она! А, профессор физики, из семьи белоэмигрантов, работающий в Женеве по контракту, Захаров Василий Викторович. Он очень хорошо нас принял, но сразу сказал такую странную вещь: «Когда я сюда въехал, никаких вещей Черносвитовой не осталось. Но как-то я шел по улице и смотрю, продаются русские книги по франку за штуку. Открываю, а там автографы великих русских и зарубежных писателей, пометки на полях какой-то Черносвитовой. В некоторых книгах даже были вложены листочки, фрагменты рукописей. Я вспомнил, что живу в квартире этой женщины. Меня это заинтересовало, и я все книжки купил.».

Василий Викторович обещал мне выслать все листочки, а также сделать ксерокопии автографов, но так ничего не прислал! Хотя переписка с ним продолжалась года два-три.

Познакомился я и с другими людьми. Одна женщина из женевской православной церкви сказала, что, когда умирает кто-то из русских без родственников, мебель вся выбрасывается, а книги может взять церковь, а могут тоже выбросить на улицу.