Евгений Бульба – Биология и Буддизм. Почему гены против нашего счастья и как философия буддизма решает эту проблему (страница 38)

Следующий критерий был дан в 1923 году Нильсом Бором во время очередного кризиса в физике и вошел во все остальные науки как критерий соответствия. Он требует, чтобы любая новая научная теория частично соответствовала старой, хорошо проверенной. То есть не находилась с ней в полном противоречии, а расширяла – включала ее как часть более широкого объяснения. Таким образом, каждая новая надежная теория является продолжением старой, но более узкой достоверной теории. Принцип соответствия спасает науку от разброда – от того, чтобы движение вперед не замкнулось и не развалилось на бесчисленные ветвистости. Наука собрала огромный багаж, специалисты из разных областей говорят на совершенно разных языках, но принцип соответствия спасает нас от того, чтобы научные области выродились в закрытые самодостаточные секты. Без принципа соответствия полет фантазии ученых был бы разрушительно неудержим.

Третий принцип сформулирован Карлом Поппером. Для непосвященного он звучит странновато – принцип фальсифицируемости. Для подтверждения теории всегда можно найти подходящую форму эксперимента, который покажет, что мы правы, – этим обычно и пользуется лженаука. Каждая теория описывает процесс, происходящий при определенных условиях. Смысл этого критерия в том, что при формулировании теории надо показать, в каких случаях она не сработает. Это дает возможность ее проверки и накладывает ограничения на процесс доказательств – то есть, доказывая теорию, мы не столько ищем сами доказательства, сколько ищем то, что может опровергнуть теорию. Если эксперимент по опровержению теории не удается, значит, она истинна (но только при данных условиях эксперимента). Также из принципа Поппера следует, что любая теория должна иметь границы – условия, в которых она обязательно не сработает.

Рассмотрим примитивный пример. Изучая деятельность муравьев, мы очень быстро придем к догадке, что они обладают логикой, хотя бы примитивной. Жизнь муравейника крайне сложна. То же самое можно сказать о способе передачи информации у пчел. Наблюдая за муравейником или танцами пчел, мы можем найти массу признаков, подтверждающих, что они разумны, можем поставить эксперимент, который покажет, что они вычисляют алгоритм возвращения домой и улучшают его. Мы станем находить все новые доказательства разумности муравьев – часть экспериментов будут хорошо ложиться в эту гипотезу. Так мы будем заблуждаться, пока не поставим эксперимент, доказывающий, что насекомые не разумны. Например, если поставить эксперимент по тестированию муравьев на абстрактную логику, а не муравьиную, то мы увидим, что они провалят тест. Поведение муравьев определяется генетически, в нем нет разумности.

Другие обязательные критерии (объективность, повторяемость, стандартность…) не менее важны, но более общи и интуитивно понятны.

Один из выдающихся мыслителей XX века Бертран Рассел приводил забавную аналогию, чтобы показать различие научного и ненаучного подхода к фактам. В данном случае он критиковал религиозный подход.

«Многие верующие ведут себя так, словно не догматикам надлежит доказывать общепринятые постулаты, а наоборот – скептики обязаны их опровергать. Это, безусловно, не так. Если бы я стал утверждать, что между Землей и Марсом вокруг Солнца по эллиптической орбите вращается фарфоровый чайник, никто не смог бы опровергнуть мое утверждение, добавь я предусмотрительно, что чайник слишком мал, чтобы обнаружить его даже при помощи самых мощных телескопов. Но заяви я далее, что, поскольку мое утверждение невозможно опровергнуть, разумный человек не имеет права сомневаться в его истинности, то мне справедливо указали бы, что я несу чушь. Однако если бы существование такого чайника утверждалось в древних книгах, о его подлинности твердили каждое воскресенье и мысль эту вдалбливали с детства в головы школьников, то неверие в его существование казалось бы странным, а сомневающийся – достойным внимания психиатра в просвещенную эпоху, а ранее – внимания инквизитора.

Как мы видим, чайник Рассела не соответствует ни одному критерию. Наверное, путем махинаций с числами можно найти доказательства чайника, можно даже в телескоп увидеть что-то похожее на игру теней от чайника и утверждать, что он где-то есть.

Попробуем прогнать по критериям еще один простой пример – первобытный экспериментатор понял, что интенсивным трением двух палочек можно добыть огонь. Для будущего человечества этот безвестный ученый сделал больше, чем Аристотель, Декарт, Ньютон и Эйнштейн, вместе взятые. Было ли то научным событием?

Итак, наш экспериментатор обнаружил, что от трения предметы нагреваются, и сообразил, что если интенсивно тереть легковоспламеняющиеся палочки, то они могут загореться – эксперимент спланирован, он повторяем, объективен, полезен. Для его объяснения достаточно знания того, что от трения температура повышается – без привлечения дополнительных идей (бритва Оккама), что огонь можно добывать повышением тепла – связь с предыдущей теорией о том, что огонь (тепло) может усиливаться (критерий соответствия), также замечено, что влажные палочки не загорятся и не все сорта древесины подходят (фальсифицируемость). Ответ: да! Это наука. Даже если первобытные исследователи не догадывались о том, что когда-нибудь их деятельность опишут с помощью умозрительных критериев.

Шаман племени наверняка был против: огонь дается богами во время лесных пожаров. Он живой – его нужно охранять и кормить вовремя. Он несет в себе дыхание предков и если потухнет, то предки перестанут защищать племя. Такова версия происхождения огня, принятая всеми соплеменниками. Открыв новый способ добычи огня, наш гений убил веру в то, что огонь – живое воплощение душ предков. Мы не знаем, скольких выдающихся ученых казнили в доисторические времена за богохульные открытия. Зная свирепость, с какой мракобесы всех времен расправлялись с людьми, несущими прогресс, можно только догадываться, какие драмы разыгрывались в те давние времена.

Разобравшись в том, что собой представляет научный подход, мы можем сказать, что буддизм и наука как минимум сходны в том, что основой поиска реальности является поиск того, что нереально. Также Дхарма и наука созвучны в том, что в основе нашего развития лежит сначала обучение, а затем исследование и анализ опыта.

Наука предлагает нам путь знания – изучения и осмысления истинного положения дел. Выяснив эволюционные причины своего поведения, мы в состоянии управлять запрограммированными механизмами, чтобы не страдать от последствий – зависимости от еды, секса, статуса, вредоносных эмоций… Осознавая и анализируя свое поведение, вооружившись буддийской философией, чтобы заметить, как мы производим причины будущих страданий, мы можем работать над их искоренением.

Бунт

Если бы вдруг нам удалось, сдернув покров, обнажить истинную суть человека, что открылось бы нашему взору? По душе ли пришлось бы нам это зрелище? А еще лучше спросить: действительно ли мы хотим это знать?[98]

Наиболее часто встречающееся возражение, высказываемое в связи с постулатами Четырех благородных истин: «Почему же не всем очевидно, что мы живем в напряжении, в беспокойстве, в неудовлетворенности? Ну а даже если и так, то, может, это нормально?»

В ответ в голову приходит следующее: преступники, проводившие долгие годы в заключении, не знают, как жить на свободе. Они не понимают, что такое свобода, как прокормиться, как правильно вести себя в этом большом мире, где все так непривычно… И зачастую целенаправленно возвращаются за решетку, идут на показное мелкое преступление, лишь бы не оставаться на свободе. А теперь давайте представим ребенка, который родился в тюрьме (допустим, его родители – преступники), и он все детство провел там.

Во-первых, он не знает, что он за решеткой.

Во-вторых, даже если ему докажут, что тюрьма – это еще не весь мир, он все равно не знает, есть ли выход и где он.

В-третьих, даже если ему расскажут, что тюрьма – это не единственный способ бытия и побег возможен, он не знает, что такое свобода, на что это похоже и что с этим делать.

И в‑четвертых, если он все-таки затоскует по свободе, то как именно сможет сбежать?

Может ли быть так, что мы все родились и продолжаем жить за решеткой? И только иногда получаем весточки из внешнего мира. И догадываемся, что границы нашей жизни – это еще не весь, а именно ограниченный мир и есть другой – большой… Иногда смотришь на то, как мы, люди, живем, к каким целям стремимся, что чувствуем, какие ценности у нас превалируют, какие мотивы нами движут, и думаешь: «Да, возможно… Даже очевидно! Мы действительно живем за решеткой!»

Современный человек живет в искусственном мире. Любой горожанин погружен в среду, которая создана другими людьми. Мы не живем в пещерах и не питаемся ягодами, кореньями и мясом диких животных. Мы живем в отапливаемых домах, носим синтетическую одежду и питаемся полуфабрикатами. У такой жизни есть цена – часть из этих искусственных вещей оказываются вредны для здоровья. Отсюда родился стереотип о том, что естественное полезно для здоровья – лесной воздух, парное молоко, простая еда, жизнь в домах из натурального дерева… Все перечисленное действительно полезно, однако нельзя ставить знак равенства между природным и полезным, так же как и между искусственным и вредным. Этот стереотип, возможно, мог бы существовать, если бы современный человек был приспособлен к жизни в естественных условиях, однако на планете почти не осталось мест, где можно выжить в естественной среде, и современный человек очень отличается от своего предка, жившего в пещерах. У нас совершенно нет способности терпеть холод, голод и антисанитарию, которые неизбежны, попробуй мы вернуться в пещеры.