Евгений Боровиков – Слепой котёнок (страница 5)

Времени бежать уже не было, и я рыбкой прыгнул в сторону трухлявого пня, на котором ждал взрыва последние несколько минут. Боли от падения на землю я не почувствовал – тело до сих пор семафорило о повреждении всего Витьки целиком. Первые ветки коснулись земли, когда я сжался в комок и напряг все мышцы, ожидая невероятной силы удар в спину. Свет в глазах померк.

***

В себя я пришёл от дикого холода, как будто окунул голову в реку зимой. Нехотя разлепил веки – это Толька, набрав пригоршню снега, размазывал начинающую таять снежную кашу мне по лицу. Я лежал спиной на земле, парни склонились надо мной, стоя на коленях. Мишка плакал, утирая слёзы рукавом своего пальтишка, перешитого из старой отцовской шинели, да и у Тольки подозрительно блестели глаза.

– Не реви, – кое-как выдавил из себя я.

– Живой! – растянул непослушные губы в улыбке Мишка. – Как ты, где болит?

– Дурак, всё болит, помогите лучше сесть, – я затрепыхался, и с помощью парней неловко утвердился на пятой точке. Ощущения в теле были такие, будто меня долго били палками.

– На, только не надевай сразу, у тебя кровь на голове, – Толька протянул мне мою кроличью шапку. Я берёг её, как зеницу ока – это был шикарный подарок от родителей на девятый день рождения.

– Ага, шапка твоя долетела до края поляны, представляешь! А ещё мы тебя еле-еле из-под веток выковыряли, – Мишка уже успокоился и почти что вернулся в своё обычное, как говаривала его родительница, «чрезмерно бодрое состояние духа».

Подняв руку, я ощупал бестолковку и обнаружил на затылке начинающую набухать здоровенную шишку. Пальцы оказались перемазаны кровью, и я отложил драгоценный головной убор в сторону – мамка не простит, если я его уделаю всего через месяц после дарения. Оглянувшись, я увидел рядом следы – парни явно волокли мою бессознательную тушку по снегу. В нескольких метрах начиналось бесконечное зелёное море лежащего на земле лесного исполина, чьи торчащие в разные стороны ветви местами всё ещё были густо усыпаны крупными тёмно-коричневыми шишками.

– Прикиньте, как много шишек мы наберём! Что сможем допереть до села, то всё наше будет! – Мишка уже был готов кинуться на сбор.

– И куда ты их собирать хочешь? У нас всего два рюкзака и твоя котомка, – остудил его пыл рассудительный Толька.

– А давайте мы их все соберём, тут где-нибудь спрячем, а потом вернёмся с мешками!

– А дома увидят нашу добычу и вся конспирация коту под хвост? Ты как объяснишь, откуда у тебя воз кедровых шишек? Добрые белочки поделились? – попытался я вернуть замечтавшегося друга на грешную землю.

– Что-нибудь придумаем, скажем, помогли зимовку охотникам расчистить, или дерево упавшее нашли, – Мишка не унимался. Потоптался рядом, а потом схватил мой рюкзак, вывалил из него всякую оставшуюся после разведения костра мелочёвку и умчался собирать лесные дары. Может, ему было неловко перед нами за слёзы. Толька остался со мной, пытаясь хоть немного привести мою одежду в порядок.

– Дома с тебя шкуру спустят, – вскоре буркнул он.

Я оглядел себя. Нос одного валенка был серьёзно помят, правая штанина пропиталась кровью, а на голени и вовсе красовалась рваная дыра. Фуфайка на левом плече была вспорота – в стороны торчали большие куски материала, в прореху был виден когда-то серый вязаный шерстяной свитер, который сейчас был местами чёрный от набившейся в дыру земли, местами красный от пятен крови.

– Хуже всего со спины. Там твоя фуфайка просто лопнула посредине от шеи до задницы, вата торчит, свитер сильно грязный и штаны рваные, – «обрадовал» меня Толька.

– Да-а, приплыли. Найди мне палки вместо костылей, с ногой совсем беда. Я на лыжах обратно не дойду – стоять не смогу.

Толька отошёл соображать мне подпорки, я же, кряхтя, как старый дед, скривив рот от боли во всём теле, поднялся на ноги и похромал обратно к кедру. Надо было осмотреть место, из которого парни меня достали.

Дорога домой в итоге заняла добрых часа четыре. Мушкетёры, хоть и разгрузили меня по максимуму, таща на себе все мои вещи и лыжи с палками, скорости прибавить мне не могли. Самодельные костыли, которые Толька вырубил своим маленьким туристическим топориком из ветвей того же кедра, позволяли мне еле-еле тащиться по засыпанному снегом лесу. А после середины пути я начал отключаться от холода, голода и усталости. На ходу доставал из кармана мятый кусок хлеба, оставшийся от взятой в лес краюхи, жадно кусал и запивал водой из фляги. Не помогало. Последний километр, уже в темноте, парни тащили меня под руки, спешившись и сложив весь лыжный инвентарь под приметный куст, а я всё норовил потерять сознание.

– Витька, держись, вон уже твоя калитка. Барахло завтра занесём, и, это, удачи тебе там, – подбодрил меня Мишка. Ребята прислонили меня к воротам, хлопнули по целому плечу в знак поддержки и разбежались по домам. Всё правильно сделали. Полкан бы их всё равно на двор без взрослых не пустил – молодой да глупый, но уже в своей собачьей службе соображает. Я кое-как доковылял до двери дома, ввалился в сени и без сил опустился на лавку. Щёлкнул выключатель.

– Витька, что с тобой? – Танька, выскочившая встретить меня, ахнула и прижала тонкие ручки к груди.

– С обрыва скатился неудачно, синяков набил, ерунда. Вот с одеждой совсем беда.

– Сейчас я Наташку позову, – заполошно метнулась Танька вглубь дома.

Прибежала старшая сестра, покрутила меня со всех сторон, осмотрела и выдала вердикт:

– Конец тебе, Витька, всю одёжку уделал, одна шапка целая.

– А она просто сразу с головы слетела. Тань, прикройте дурака, должен буду как земля совхозу, – из последних сил взмолился я.

– Повезло тебе, что родители к Терентьевне на праздник в гости ушли – вернутся поздно. Но смотри, потребуем с тебя желание за спасение, добрый молодец, – улыбнулась сестра.

– Ещё как потребуем! – поддакнула рядом Наташка. – Должо-о-к за тобой! Долж-о-ок, – гнусаво протянула она, подняв указательный палец к потолку. Мне было уже всё равно, сил оставалось только кивнуть в ответ.

В четыре руки сестрички раздели меня до трусов, дотянули до кухни. Танька тряпкой и водой из рукомойника отмыла меня от грязи и крови, замазала йодом царапины и шишки, напоила горячим чаем с сахаром. Наташа же умчалась застирывать, отскребать и хоть как-то зашивать грязные и порванные вещи. Как добрался до комнаты, я уже и не помню. В ту ночь мне снилось, что я стремительно несусь по лесу, а слева и справа падают прямо на меня огромные деревья. Я уворачиваюсь, пытаюсь разогнаться ещё быстрее, но никак не получается.

Глава 4.

Следующие два дня я отлёживался в кровати, пришлось даже пропустить школу. Артурчик поворчал по этому поводу, но, когда я стянул через голову майку и показал ему полностью сине-фиолетовые спину и плечи, продлил мне больничный ещё на сутки. Побило меня знатно: лёгкая контузия с прилагающейся головной болью и тошнотой, синяки на половину тела плюс шишка на затылке. Родителей, на удивление, моё объяснение вполне устроило. Головомойки я, само собой, не избежал, но пороть меня на этот раз не стали. Отчим, было, потянулся за ремнём, но мать так на него глянула, что он сразу вспомнил про какие-то неотложные дела.

Одежду Наташа отстирала и зашила вполне неплохо, на мой взгляд. Матери всё равно не понравилось, и плечо у фуфайки она перешила сама. Забежавший на следующий день Мишка приволок мои вещи и, весь в расстроенных чувствах, поведал, что успел смотаться с мешком к кедру, но опоздал – его уже обирали какие-то взрослые незнакомые мужики, возможно, даже не с нашего села. В Берёзовке проживало аж четыре с лишним тысячи человек – всех упомнить было невозможно.

– Я близко подходить не стал, испугался, из кустов поглядел, да и домой побежал, – оправдывался он.

– Всё правильно сделал, мужики бы тебе по шее надавали и не более того. И потом, что ты им сказал бы? Что шишки динамитом добывали? Что, впрочем, и так понятно, если посмотреть на дырку под деревом. До бати твоего дошло бы и всё, хана котёнку, – я откинулся на подушку и устроился поудобнее, пытаясь найти наименее болезненную позу.

– Это да, сидел бы потом дома до самого лета, – согласился Мишка, – а тебе как, здорово влетело?

– Сеструхи прикрыли, отмыли да заштопали. Повезло, что родителей дома тогда не было. Но месяц без прогулок мне впаяли «для профилактики идиотизма», – передразнил я Артурчика.

– Ну, ещё легко отделался. Толька был уверен, что тебя выдерут на полгода вперёд.

– Обошлось. Ты лучше скажи, чего так жахнуло-то сильно, что кедр упал? – задал я однокласснику назревший после обдумывания вчерашних событий вопрос. – Он же здоровый был, вдвоём не обхватить.

– Ты меня прости, – Мишка потупился и шмыгнул носом. – Я решил, чтобы трижды костёр не палить, и тебя наверняка напугать, сразу все шашки рвануть. А вы не видели, я же вас сам прогнал от дерева, когда взрывчатку снаряжал.

– Вот ты дундук. Я помереть мог! – не сразу нашелся с ответом я.

– Извини, я не думал, что так получится, – совсем пригорюнился однокашник.

– Ладно, прощаю, – я протянул Мишке руку, он осторожно пожал её.

– Вить, а эксперимент твой как, получился? Не зря всё было? – сменил тему главный оболтус нашего отряда.

Я задумался, вспоминая вчерашние события. Когда я, шипя сквозь зубы от боли, дохромал до того места, где меня настигло падающее дерево, передо мной предстала любопытнейшая картина. Старый пень, под которым я пытался укрыться от рушащегося кедра, исчез. Вместо него я обнаружил только мелкую щепу и древесную пыль. На том же месте, куда я упал ничком, в земле была выдавлена двухметровая круглая вмятина, с вытянутым углублением там, где располагалось моё тело. Глубина этой странной ямы плавно сходила на нет к краям. Выглядело это так, будто кто-то огромный и сильный поставил оттиск продолговатой выпуклой печатью на поверхности земли. Уж точно это всё никак не походило на следы, которые должны были остаться от удара деревом по земле или по человеческому телу. Бросилось в глаза то, что могучая ветвь кедра, толщиной с мою ногу, была сломана пополам аккурат над центром вмятины. Мушкетёры не обратили внимания на странно выглядевшее место происшествия, занятые эвакуацией моей бессознательной тушки, но я-то знал, куда смотреть.