Евгений Боровиков – Слепой котёнок (страница 3)

В общем, тем зимним днём Мишка подбил нас уйти с наскучившего и относительно плоского спуска для мелюзги и попробовать скатиться с самой вершины холма – ведь мы уже почти взрослые, всего год каждому до юбилея остался. Сказано – сделано: за четверть часа мы, пыхтя как три уставших ежа и волоча за собой санки с тщательно отшлифованными широкими деревянными полозьями, доползли до вершины. С высоты открывался захватывающий дух вид на Берёзовку, наше родное село, широко раскинувшееся по долине, и белую ленту речки Бобровки вдалеке. А под ногами на добрый километр простирался заросший деревьями крутой склон, при одном взгляде на который колени начинали предательски дрожать.

Мы долго спорили, кому выпадет честь первым испытать новый спуск. Боялись-то все трое, но старались не подавать виду, опасаясь быть высмеянными за трусость. В конце концов, я вытребовал у Тольки его шапку-ушанку, поглубже натянул её на свою бестолковку, гордо крикнул в зимнюю пустоту «Поехали», подражая Гагарину, и покатился со склона вниз.

Первые метров пятьдесят было не так уж и страшно, а потом моя скорость, казалось, приблизилась к первой космической. Меня накрепко сковало страхом – по-хорошему, надо было переворачиваться вместе с санками и тормозить в ближайший пухлый сугроб, но я мужественно пытался управлять этим полётом в неизвестность, перебирая по снегу конечностями, ведь космонавты не должны бояться! Сначала слетел валенок с левой ноги, а затем и я с намеченного маршрута. Последнее, что запомнилось – летящий прямо на меня огромный ствол сосны, слегка припорошённый снежком. Рот открылся было в крике, но внезапно наполнился снегом, казалось, аж до самого желудка. Кое-как отплевавшись, я вынырнул из сугроба и огляделся.

В десяти метрах вверх по склону от того места, где я барахтался в снегу, вокруг ствола дерева были разбросаны куски моих санок. Морщась от ощущения начинающего промокать на ноге шерстяного носка, я побрёл осматривать место крушения. И не поверил своим глазам: колея от полозьев, прекрасно видная на идеальной снежной поверхности склона, упиралась прямо в ствол, на котором остались выщербины от столкновения. По спине пробежал озноб, и я добрую минуту непонимающе смотрел на открывшуюся картину, разом забыв про холод, страх перед кожаным ремнём со звездой на бляхе и мокрую ногу. Никаких сомнений не было – я должен был разбиться о сосну, возможно, насмерть. Сзади послышались голоса: это парни, не рискнув съехать вслед за мной, пробирались сквозь редколесье. Не до конца осознавая свои действия, я схватил самый большой обломок санок и быстро разбросал снег вокруг, стараясь зачем-то скрыть следы того, чему не было никакого разумного объяснения.

– Витька, как здоровски ты полетел вниз, прям ух! – Мишка аж захлёбывался от распиравшего его возбуждения, немного подпрыгивая на месте.

– Ага, Витёк, ты прямо как Гагарин в космос усвистал, быстро-быстро, а потом бабах, и тишина. Мы кричим тебе, а ты молчишь, не отвечаешь, ну мы и побежали за тобой, ты как, сильно побился, болит чего? – тараторил рядом с ним Толька.

– Парни, я в порядке, но есть проблема. – Я поднял из снега левую ногу.

– Так, быстро бежим вниз, там мы тебя довезём до дома. Останавливаться нельзя, поморозишь ногу и её отпилят, как у дядьки моего прошлой зимой, – деловито высказался Мишка. Его дяде и правда с год назад отняли ногу – в новогодние праздники тот шёл пьяный с одного застолья на другое, и заснул прямо перед чьей-то дверью. Хорошо, что вскоре об него споткнулся в темноте кто-то из гостей. Я посмотрел в сторону вершины холма – искать валенок на склоне было бессмысленной затеей, тем более что в голове не отложилось точное место, где тот слетел.

Как сбежали вниз с Крутой Горки, помню плохо. Я тогда ещё не пришёл в себя после стремительного спуска и неожиданного спасения. Но дорогу до села запомнил навсегда. Я ехал на Мишкиных санках, то растирая начинающую неметь ногу, то закутывая её в Толькину цигейковую шубу, которую друг отдал мне. Вечерний мороз прихватывал нос и щёки, начинал обкусывать конечности. Парни, шумно сопя, тянули вдвоём санки по свежему снегу, проваливаясь местами по колено. В тот раз я отделался покрасневшей от лёгкого обморожения ногой, облупившимся кончиком носа, разбитыми санками и потерянным валенком. Дома, конечно же, получил по полной программе – крики, ремень и тёмный угол. Лишение прогулок получилось само собой, ибо запасных валенок у меня не было. Поэтому, пока отчим не достал через две недели новую пару, я успел прочитать всего Конан Дойля, который нашёлся в школьной библиотеке. Вместе с гениальным Холмсом и смелым Ватсоном днём я распутывал детективные загадки, а по вечерам делал под тусклой лампочкой переданные одноклассниками домашние задания.

***

Именно тогда я впервые задумался о необычности происходящего со мной. Побитые в грозу стёкла и зеркало, дверь без замка и засова, которую не смог открыть сильный взрослый мужчина, а теперь и разбитые санки с одной стороны дерева, и снежный дельфин Витя Белов с другой. Не так давно я вычитал в одной детской книге, написанной доходчивым и понятным школьникам языком, про научный подход. Там было сказано, что основой для получения учёными данных являются наблюдения и эксперименты. Это когда они сначала просто смотрят на всё вокруг и проводят опыты. Потом для объяснения наблюдаемых фактов выдвигаются гипотезы и строятся теории, на основании которых формулируются выводы и предположения. На этом этапе учёные просто придумывают объяснения – почему происходит именно так. Но придумать мало, надо потом проверить экспериментально, и не один раз, чтобы подтвердить верность полученных выводов и собрать новые факты для последующих исследований.

Я, как заправский учёный, разложил на столе несколько чистых листов и пару острозаточенных карандашей и принялся записывать всё, что мог вспомнить необычного за свою недолгую сознательную жизнь. Потом, походя с важным видом из угла в угол, я решительно повычёркивал из списка случаи, которые можно было отнести к необычным весьма условно. Например, как я на спор с первого раза попал снежком в соседскую собаку с добрых двадцати метров, одарив проигравшего Мишку десятью щелбанами, или как упёр из чьего-то огорода на соседней улице полные карманы крупных слив, а они все до единой оказались червивыми.

В конце концов на листке бумаги остались три строчки, написанные моим корявым почерком. Пятёрки по русскому языку мне не видать никогда в жизни. Зачастую я сам был не в состоянии прочитать недавно написанное своей же рукой, и никакие прописи мне не помогали. Да и не старался я, если честно, считая все эти упражнения в каллиграфии бесполезной тратой времени. Три пункта списка гласили: бабах в грозу, бабах в лесу и трах-тарарах Артурчику – в книжках все уважающие себя шпионы шифруют свои записи, чтобы враги не догадались.

Подойдя к окну, я состроил высокомерную гримасу, задрав подбородок кверху, и, сделав максимально сложное лицо, принялся обозревать открывшийся моему взору вид. Посреди расчищенного от снега внутреннего двора Полкан, наш молодой сторожевой пёс, увлечённо копал очередную яму. На днях Артурчик, возвращаясь вечером с работы домой, в темноте наступил в такой вот собачий раскоп и вывихнул ногу. Но даже отбитая фанерной снегоуборочной лопатой пушистая задница не остановила археологические работы этого пустобрёха.

– Товарищи, рассмотрим же факты! – растягивая слова, низким голосом проговорил я и сбился, глупо захихикав. Закончив веселиться, взаправду призадумался, пытаясь найти общую закономерность во всех трёх случаях. Время суток каждый раз разное: ночь, день и вечер. Обстоятельства произошедшего не совпадают, место действия – два случая в доме, третий на Крутой Горке. Действующие лица: две сестрёнки, фонарик и гроза в первом случае, Артурчик, его ремень и дверь во втором, Мишка с Толькой и санки – в третьем. Навернув по комнате ещё с десяток кругов и чуть не расквасив себе нос, запнувшись о табуретку из-за устремлённого в дощатый потолок взгляда, я пришёл к однозначному выводу: единственное, что объединяло все три случая, это я сам и моё неординарное эмоциональное состояние – страх. Я испугался удара молнии, до чёртиков испугался разъярённого отчима и невообразимо перепугался той огромной сосны на склоне холма.

Сформулируем гипотезу: когда я сильно боюсь, происходит необъяснимое, невероятное и неведомое. Теперь требуется экспериментальное подтверждение. А ещё мне периодически начал сниться кошмар: я еду на санках прямо на дерево, от страха закрываю лицо руками, а когда убираю руки, то впереди ещё одно дерево, и свернуть никак не получается. А потом всё повторяется раз за разом: дерево, темнота, дерево и так до бесконечности.

Глава 3.

Над способами хорошенько напугать самого себя я ломал голову весь тот январский день. Задача оказалась не такой уж и простой. Я перебирал варианты один за другим, но ничего не лезло в голову. Попросить Таньку напугать меня, неожиданно крикнув из-за угла? Не сработает, ведь я буду знать об этом заранее. Залезть к соседям на участок, чтобы на меня напала собака? Но я опять-таки буду готов к облаиванию и обкусыванию, да и мамка за ещё одни драные штаны прибьёт, она обещала. А что, если прыгнуть в колодец? Разобьюсь вряд ли, не та высота, но испугаюсь ли я достаточно? Да и выбираться-то потом как, околею за пять минут. Выпросить у кого-нибудь из пацанов санки, да пойти ещё раз скатиться с Крутой Горки, правя прямо в дерево? Вот это хороший вариант, так я точно испугаюсь. От одного воспоминания об охватившем меня ужасе при виде стремительно надвигающегося соснового ствола перехватило дыхание. Но если моя странность не сработает, то я разобьюсь о дерево, да и санки чужие сломаю при любом исходе – нехорошо.