Евгений Боровиков – Слепой котёнок (страница 22)

Зайдя во двор, я аккуратно прикрыл за собой калитку – вездесущие курицы за две секунды могли сбежать на улицу, умаешься их потом ловить. Участок у дедушки с бабушкой был не такой большой, как у нас: дом, сарай, хлев с птичником да огород на пять соток, но маеты с хозяйством им хватало за глаза – сказывался возраст.

Бабушка выглянула во двор, всплеснула руками:

– Витька, ты заболел, али шо? Чего такой худющий стал, одна кожа да кости?

– Отчим сказал, я расти быстро начал, – уже привычно соврал я.

– Рано что-то, небось, как отец твой, высокий будешь. Пошли в дом, соберём на стол, поешь как следует.

Помог бабке, тяжело уже ей одной поворачиваться в кухонном углу. Пока ждали близнецов и деда, я осторожно спросил, пристроившись на лавке у окна:

– Бабушка, а каким был мой отец, как мать с ним вообще сошлась? Она никогда не говорит об отце, только сердится, когда спрашиваю.

– Отож понятно, что сердится. Он же ей голову вскружил, да сбёг разом, даже месяц с ней не погулял, – примостилась на соседнюю лавку бабушка.

– Расскажи, пожалуйста, а то всё, что я об отце знаю, – что его Толей звали, ведь у меня отчество Анатольевич в документах.

– Ох-ох. Катьке не говори только, обещаешь?

– Обещаю, ба.

– Ну смотри. Весной пятьдесят пятого дело было. Дед ещё работал, здоровье позволяло. Мы все тогда ещё в старом доме жили – ну, где ты сейчас обретаешься: я с дедом, да Катька с дочками. Наташке четыре вроде было, а Танька совсем кроха, только годик исполнился. И вот собралась Катька с подружками в клуб на танцы, совсем её тоска заела дома сидеть. Не хотела я её пускать, да куда там. Она всегда своевольная была. Возвращается вечером, глаза горят, щёки красные. Говорит, объявился на танцах парень – прям красавец писаный, весь из себя городской, да одет богато. Пинжак новый, туфли лаковые, волосы уложены. Все девки рты пораскрывали, а Толька – тот сразу к ней, и давай хвост распускать. Парни наши сельские его было на двор повели, перья попортить, а он, вроде как, пятерых раскидал, да снова на танцы.

– А откуда отец в Берёзовку приехал?

– Да кто же его знает, небось, в командировку какую от начальства городского. Мне Катька про него сильно не болтала. В общем, загуляла она с ним. Толька при деньгах был, дом пустующий снял у кого-то из совхозных, там и поселился. И вроде мы уж с дедом обрадовались, попробуй дважды замужнюю в третий раз-то пристроить, как Катька однажды прибежала вся в слезах, ревмя ревёт. Я к ней, а она и говорит, что попрощался с ней этот беспутный. Спасибо только за любовь и сказал. Дед кинулся было, как мужик с мужиком, с ним поговорить, даже топор, на всякий, прихватил, а только не было твоего отца в избе уже – в ночь прямо и сбёг. А через неделю почтальон перевод принёс: денег, стало быть, этот кобель прислал. Врать не буду, много. И потом ещё присылал. Да только кобель и есть. Вот и мамка твоя про него даже слышать не хочет, до сих пор не простила.

– А фотографии его у тебя случайно не осталось? – я аж придвинулся поближе, боясь что-либо упустить.

– Да какой там. Помню только, что волосы и глаза как у тебя, вообще похож ты на него сильно. Вот если б до свадьбы дошло, уж была бы фотография, а так откуда, – бабушка склонила голову, погрузившись в свои воспоминания.

Бухнула дверь, послышались звонкие мальчишеские голоса. Затем хриплый, степенный голос деда, увещевавшего расшалившихся близнецов. Я улыбнулся. Подбежал Ванька, полез обниматься:

– Витька, а мы с дедкой на речку ходили, трёх лещей поймали! – я потрепал брата по макушке. Мимо степенно протиснулся на лавку Петька. Хоть и близнецы, а какие разные характеры: Ванька намного подвижнее, веселее и ласковее, а Петька поспокойнее, посдержаннее. Интересно, как так получается, если они всё время вместе.

– Сейчас ещё по лещу поймаете, куда за стол с грязными руками? Марш умываться! – дед наконец-то дохромал до меня, протянул свою лапищу. – Здорово, внучок! Помоги братьям с рукомойником, не достают пока до него.

Дед, Мирон Матвеич Белов, был высок и широк в плечах. На старых фотографиях – очень красив в молодости. Сразу становилось понятно, в кого мамка уродилась. Судьба его здорово потрепала – прошёл всю войну артиллеристом, воевал с августа сорок первого, а закончил в Польше. Четырежды был ранен, с той поры сильно хромал на левую ногу – повредило сустав осколком. А под Варшавой был контужен, попал в плен, затем в концлагерь, хоть и ненадолго совсем. После освобождения из плена Красной Армией оказался арестован и отправлен в лагерь далеко в Сибири, где посреди бескрайней тайги работал на золотом прииске. Провёл он там полтора года, затем был отпущен домой, но затаил тихую, лютую обиду на власть, которая, не особо разбираясь, «законопатила его на каторгу», как он сам это называл.

В сорок седьмом году дед вернулся в Берёзовку, где его дожидалась бабушка Марфа, а вот из четверых детей осталась в живых только Катя – моя мама. Пока дед Мирон был в плену, на войне погиб его старший сын, а две дочери, сёстры моей матери, умерли от болезней, когда дед сидел в Сибири. В прошлом году, когда все уже разошлись после застолья и мы остались с ним вдвоём, изрядно выпивший дед, роняя скупые слёзы на скатерть, рассказывал мне, как винит себя, что не смог быть с роднёй в трудную минуту. Как ненавидит власть, что оторвала его от семьи и тем самым убила его дочерей. Как не смог простить односельчан, которые не помогли его жене, когда та нуждалась. И такое страшное горе в тот день я увидел в обычно сильном и спокойном дедушке Мироне, что навсегда запомнил этот разговор.

– Что ж ты, Витька, безобразничаешь? Мамка на тебя жалуется, – дед дождался, пока мы останемся вдвоём. Обед уже прошёл, я помог убрать со стола и теперь мыл посуду. Сейчас бабушка повела близнецов в птичник, показывать им недавно появившихся цыплят.

– Не знаю, деда, оно как-то само получается, не со зла, – пожал я плечами.

– Вижу, что нет в тебе зла, одна дурость, но она пройдёт, как подрастёшь. Все озоруют по малолетству, но меру всё равно знай, – дед пристукнул ладонью по столу.

– Постараюсь. Отчим достаёт последнее время, пьёт каждый день, ремень скоро об меня сотрёт, – попробовал я перевести разговор на другую тему.

– Терпи. Об меня в своё время и стулья ломали, и грабли, бывало. Не доходит через голову – дойдёт через задницу, так люди говорят.

– Хорошо, деда. Я что спросить хотел – мамка о моём настоящем отце не желает ничего рассказывать, может, от тебя хоть что-то узнаю?

– Правильно делает, об этой сволочи меня и не спрашивай даже. Если я его когда увижу – все рёбра переломаю, – дед разозлился, под конец почти сорвавшись на крик.

– Ладно, не буду, – я вытер полотенцем последнюю тарелку и поставил её на полку возле печки.

Дед помолчал.

– У мента, поговаривают, был? – наконец спросил он, успокоившись.

– Был, классуха меня к нему силком отправила. Заклевала она меня совсем в этом году, – устроился я поудобнее на лавке напротив деда, облокотился на стол.

– Стервью Лидка была, стервью и осталась. Мстит до сих пор. У сучьего племени память долгая, – задумавшись о чём-то своём, буркнул дед.

– Мстит? Мне? Я ей не делал ничего, – здорово удивился я, услышав такое о своем классном руководителе.

– Мамке твоей мстит. Катька же у Лидки Сергея отбила, отца Танькиного. Там уже и родители успели сговориться, лай тогда на всё село поднялся. Мы с Лидкиным отцом и кулаки друг о друга почесать успели, и выпить на замирение.

– Вот это да, – раскрыл рот я. – И что мне теперь делать?

– Что делать, что делать… Муравью флаг приделать! Через месяц у тебя младшая школа заканчивается, а в четвёртом классе другую училку дадут, дотерпишь. Что мент-то от тебя хотел? – дед сдвинул брови. Представителей власти он недолюбливал особо.

– Пугал. Что пойду по наклонной дорожке, попаду в спецшколу, потом в колонию. Спрашивал обо всём в селе, обо всех, – ох, чую, сейчас дед Мирон совсем рассердится. Но врать не хотелось.

– В стукачи тебя, стало быть, вербует, прям с малолетства. Вот краснопёрые пошли, никакого понятия. Ты же молчал?

– Угу. С чего вдруг мне перед ним душу открывать.

– Молодец, – дед перегнулся через стол, хлопнул меня по плечу так, что аж перекосило слегка. – Так и держи себя. За своё – сам отвечай, а за чужое – пусть с чужих и спрашивают. Пошли на двор, с дровами поможешь, совсем сегодня нога разнылась, будь она неладна.

***

Ведя близнецов домой, я задумался об услышанном от бабушки Марфы. Нечасто, но накатывали на меня фантазии о другой жизни, где у меня есть настоящий, родной отец, а не отчим. Не спорю, от Артурчика бывает польза – как мамка замуж за него вышла, мы жить получше стали. Но всё-таки отчим мне чужой, и я ещё помню время, когда его с нами не было.

В моих грёзах отец приезжал, обнимал меня, говорил, какой я уже большой вырос, выгонял из дома Артурчика и оставался жить с нами. Правда, что было бы дальше, я нормально придумать не мог. Сложно мечтать о подробностях, когда речь идёт об абсолютно незнакомом тебе человеке и ты даже не знаешь, как он выглядит. Поэтому в фантазиях отец всегда представлялся в виде безликой расплывчатой фигуры, как будто сотканной из тумана. Да, вряд ли он даже знает о моём существовании – насколько я понял, отец бросил мать и не возвращался.