Евгений Боровиков – Слепой котёнок (страница 1)
Евгений Боровиков
Слепой котёнок
Глава
ДИЛЕММА ДИКОБРАЗОВ.
КНИГА 1. СЛЕПОЙ КОТЁНОК.
Пролог
Старик стоял на коленях уже несколько часов, продолжая неистово молиться. Юный бог приходил в его фруктовый сад, широко раскинувший ряды ухоженных деревьев по благодатной долине Тадла, не каждый день, а зачастую и не каждую неделю, и только в сезон созревания плодов. Но Хассан Абди всегда был рад его приходу, искренне считая, что на него самого, на его землю и на его семью падает тень благословения от силы Его.
Маленький алтарь, что Хассан соорудил под Его любимым деревом, никогда не пустовал: финики и инжир в глиняном горшочке, спелые гранаты, истекающие соком при малейшей попытке разломить их, апельсины и лимоны в корзине, заботливо укрытой тяжёлой белой тканью, фисташки в пиале и, конечно же, мандарины, которые юный бог любил больше всего. Старик заботливо обновлял дары каждый день, меняя фрукты на свежие, а когда ему нездоровилось, всегда посылал одного из правнуков, спокойного и тихого черноглазого Насима, позаботиться о святом месте. Родные давно смирились с причудами патриарха, беззлобно шутя между собой над главой многочисленной семьи Абди, но всегда делали это, только убедившись, что старика нет рядом, потому как спины многих из них помнили удары тяжёлого посоха Хассана. Выточенный из кривоватой ветки мандаринового дерева руками самого старика, посох незамедлительно шёл в дело, когда Хассан хоть краем уха слышал пересуды об алтаре, разложенных фруктах и странном мальчике, непонятно как пробирающемся в сад и морочащем старику голову.
Иногда Он оставлял что-нибудь на алтаре в ответ, забрав подношения. Его дары были необычными, а иногда даже странными: никогда не виденные Хассаном за его долгую жизнь фрукты и ягоды, очень вкусные маленькие орехи в коричневой твёрдой скорлупе, ядовито-зелёного или тёмного цвета сладкий лимонад в стеклянных бутылках. Особенно любил старик крупную, с ноготь величиной, кислую и терпкую чёрную ягоду, что иногда появлялась на алтаре к исходу лета. Однажды это и вовсе была плитка шоколада с изображением голубоглазого младенца в платке на обёртке. Шоколад Хассан отдал правнукам, а упаковку спрятал у себя в вещах. Пророк говорил, что в День Воскресения жестокой каре подвергнутся те, кто создаёт образы, но рука не поднялась выкинуть или сжечь бумагу с необычным притягательным рисунком. Иногда Хассан, сидя поздней ночью у костра, доставал эту обёртку и долго рассматривал: казалось, в колеблющихся отсветах пламени младенец так внимательно смотрит на него, что взгляд голубых глаз проникает до самых глубин изрядно зачерствевшей за прожитые десятилетия души. Чтобы загладить свой грех, приходилось потом молиться до самого рассвета, но патриарх был так стар, что ночное бдение для него было скорее обыденностью, нежели испытанием.
Бывало, что юный бог, закатав рукава своей странной одежды, садился на ковёр, разложенный в тени мандаринового дерева, рядом со стариком, и что-то рассказывал на незнакомом, грубовато звучащем языке, который никак нельзя было назвать певучим и ласкающим слух. В ответ Хассан неторопливо говорил о своей семье, о любимом саде, обо всём том, что увидел и узнал за долгую жизнь. Да, Хассан Абди никогда не покидал пределы долины Тадла, но воспоминаний у него накопилось достаточно, и всегда было что рассказать: первая увлечённость молодой девчонкой из соседней деревни, свадьба, рождение старшего сына, да много чего. И хотя собеседники не понимали друг друга, старику казалось правильным поделиться своей историей в ответ на Его историю. Они пили из маленьких стаканчиков атай – мятный чай, что так хорош в жару, ели бастилу или бриуаты, которые так вкусно готовила его средняя дочка Амина, и говорили каждый о своём. И им было хорошо и спокойно. Члены семьи иногда видели их сквозь просветы в ровных рядах цитрусовых деревьев, но никогда не подходили – патриарх строго запрещал беспокоить Его.
Но сегодня всё было не так. Тяжкое испытание пришло в дом семьи Абди, и старик с самого рассвета стоял на коленях возле алтаря, вознося молитвы и призывая на помощь юного бога, веря и надеясь, что Он услышит и придёт. И если Он потребует жизнь за жизнь, то старик без колебаний был готов к ахирату, концу пути и началу загробного существования правоверного мусульманина. Хассан закончил очередную молитву, достал свой старый кинжал куммию и неторопливо, с достоинством и выдержкой провёл бритвенно-острым, чуть загнутым к концу лезвием по ладони. Богам нужны жертвы, ведь так? Струйка крови полилась на алтарь, а старик смотрел, как густые алые капли красят светлый камень. Вскоре седая склонённая голова повернулась чуть влево. Ветра сегодня не было, и в тишине сада хорошо был слышен звук приближающихся шагов. Он пришёл.
Глава 1.
Зинаида Павловна Синичкина нависала надо мной, словно ледокол «Ленин» над ледяным торосом. В одной из книжек, что валялись у нас дома ровным слоем на большинстве горизонтальных поверхностей моей половины комнаты, я видел картинку с этим могучим кораблём, продирающимся сквозь льды Арктики. Было очень похоже. Я сжимал в опущенных руках тонкий учебник по русскому языку за третий класс, делал покаянное лицо и внимательно следил за обстановкой вокруг, собираясь максимально быстро отскочить в случае попытки рукоприкладства в свой адрес.
Наш классный руководитель, Лидия Ивановна, сидела за учительским столом, склонив голову немного набок, и постукивала кончиком остро заточенного карандаша по стопке тетрадок. В центре класса вольготно расположились «Монтекки» и «Капулетти» этого четверга. Намечалась большая весенняя уборка, поэтому все парты и стулья были сдвинуты к стенам и окнам, образуя в центре помещения свободную площадку. Напротив меня стоял мой одноклассник Сашка Синичкин, чей распухший нос сейчас походил на крупную перезрелую фиолетовую сливу, а под глазами уже начали наливаться тёмные круги. Его огромная мамка, шириной почти в дверной проём класса, цепко держала Сашку за плечо, потряхивая сыном, словно нашкодившим щенком, при декламации каждой обвинительной фразы в мой адрес. Старший Синичкин, высокий и лысоватый тракторист Владимир, которого все на селе называли не иначе как «Вова-трансформатор» за регулярное разгульное гудение после получки, сидел на парте у стены, хмурился и недовольно жевал нижнюю губу – вместо обеденного «забивания козла» с мужиками он был выдернут в школу по абсолютно незначительному, на его взгляд, поводу: ну подрались пацаны и подрались, обычное же дело.
Мама с отчимом стояли за моей спиной, выслушивая громогласную сторону обвинения, поэтому в данный момент времени я их не видел. Зато прекрасно слышал громкое недовольное сопение Артурчика и затылком чувствовал неотвратимое приближение карающей длани своей любящей, но строгой родительницы. Надо было срочно как-то выкручиваться из сложившейся ситуации.
Зинаида-ледокол сверлила меня маленькими злобными глазками, широко расставив ноги-тумбы, уперев огромный окорок руки в могучий бок, и, раскачивая из стороны в сторону другим окороком растрёпанного Сашку, ревела пароходным гудком на весь класс:
– Не верю, что ты изувечил сыночку этой тонкой книжицей! Ему же половину лица разнесло. Признавайся – ударил стулом или ногой! Покажи, покажи мне, как ты это сделал!
Я удивлённо воззрился на неё и резко, без замаха, саданул Сашку ребром учебника по носу снизу вверх, ровно как и в первый раз, на уроке. Со всей дури заехал, изо всех своих невеликих силёнок. Оппонент взвыл так, что меня слегка оглушило звуковой волной, и шлёпнулся на зад, закрыв лицо ладонями.
– Вот прям так и ударил, Зинаида Пална, видели? – Синичкину, казалось, «обнял дед Кондратий», как любила говаривать моя бабка. В классе повисла тишина, только крупная майская муха гулко билась об оконное стекло, да Сашка подвывал на одной ноте.
Зинаида, наконец, отмерла и замахнулась на меня своим розовым окороком, сделав такое страшное лицо, что им легко можно было напугать до мокрых штанов роту гитлеровцев в штыковой атаке. Привыкшая тягать огромные кастрюли в столовой при совхозе, Зинаида вполне могла, например, взять меня за шкирку одной рукой, раскрутить над головой и перекинуть через школьный забор. Я понял, что если не увернусь, от меня и мокрого места не останется, поэтому со всей поспешностью отскочил в сторону и незамедлительно перешёл в наступление:
– За то, что ваш сын сегодня сказал при всём классе про мою маму, я каждый день буду бить его, пока весь не посинеет. А ведь повторял он ваши слова, Зинаида Пална!
– Та-а-ак, а ну-ка, Витя, что там было сказано Александром? Дословно! – мама, напряжённая, словно пружина, шагнула так, чтобы встать между Зинаидой и мной, прикрывая меня от покрасневшей разъярённой фурии. Мужчины подобрались, Трансформатор поднялся со своего места, по привычке отряхивая брюки – не такие уж у нас грязные парты. Лидия Ивановна привстала, явно готовясь как-то разрядить ситуацию.