Евгений Борисов – Резонанс лжи (страница 8)

Сон оборвался внезапно, словно его перерезали бритвой. Резкий, визгливый лязг железа о железо ворвался в сознание, заставляя внутренности сжаться в тугой комок. Это не был звонок будильника или привычный гул города. Кто-то снаружи с остервенением бил куском арматуры по подвешенному обрезку рельса. Звук был плотным, физически ощутимым; он рикошетил от стальных стен барака, ввинчиваясь в виски.

Андрей открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, находящийся в тридцати сантиметрах от его лица. Над ним нависала сетка верхней нары, просевшая под весом Михалыча.

В бараке стоял густой, тяжелый дух. Это был запах старого пота, немытых тел, влажной ваты и дешевого табака. Воздух казался серым от пыли и испарений. Маленький барак-вагончик, рассчитанный на четверых, в реальности вмещал двенадцать человек. Нары стояли в три яруса, превращая пространство в тесную клетку, где каждый вдох соседа отдавался у тебя в ушах.

– Подъем, стадо! Пять минут на оправку! – рявкнул голос за дверью, и тяжелый засов с грохотом отошел в сторону.

Андрей сел, ударившись плечом о стальной каркас кровати. Ноги коснулись ледяного пола. Вода, натекшая за ночь с промокшей одежды, висевшей на вбитых в стены гвоздях, превратилась в склизкую лужу.

В тусклом свете единственной лампочки, горевшей вполнакала, он увидел Стаса. Тот сидел на нижней наре напротив, скорчившись и обхватив себя руками. Лицо парня за ночь осунулось, глаза лихорадочно блестели. В руках он сжимал свой смартфон – тонкий кусок дорогого пластика и стекла, который здесь выглядел как артефакт из другой галактики.

Стас лихорадочно озирался по сторонам, переводя взгляд с облезлых стен на ржавые потеки у потолка. Наконец, его взгляд зацепился за свисающий из распределительной коробки провод.

– Андрей Викторович… – прошептал он, и голос его дрогнул. – Тут нет розеток. Я все осмотрел. У меня пять процентов осталось. Мне нужно подзарядить, мне надо маме написать, что я доехал… Она же с ума сойдет.

Он встал и, пошатываясь, подошел к стене, пытаясь пальцами нащупать хотя бы подобие разъема под слоями многолетней грязи и масляной краски.

– Сядь, студент, – раздался сухой голос Семена.

Бывший заключенный уже был полностью одет. Его одежда – поношенная штормовка и тяжелые ботинки – выглядела так, будто он в ней родился. Семен сидел на корточках в проходе, невозмутимо затягивая шнурки. Он посмотрел на Стаса с какой-то бесконечной, усталой жалостью, которую обычно испытывают к смертельно больному щенку.

– Нет здесь розеток. И связи нет. И не будет. Твоя игрушка теперь – просто зеркальце. Можешь в него на свою рожу смотреть, пока не забудешь, как тебя зовут.

– Но в контракте… там было про интернет! Дмитрий обещал! – Стас сорвался на крик, но тут же осекся, поймав на себе тяжелые взгляды остальных рабочих.

Мужчины поднимались молча, угрюмо. Михалыч, кряхтя, сполз с верхней полки. Его лицо в сером свете утра казалось землистым. Он даже не взглянул на Стаса, он был занят тем, что пытался втиснуть распухшие за ночь ступни в задубевшие сапоги.

Андрей подошел к окну и осторожно отодвинул край шторки, которую охранники разрешили держать приоткрытой после прибытия. Снаружи расстилался «Сектор Б». Это была площадка, вырванная у тайги с мясом. Ржавые вагончики-бытовки, стоящие на бетонных блоках, тянулись неровными рядами. Между ними – вязкая, черная грязь, перемешанная со снегом. Повсюду витки колючей проволоки, покрытые инеем, и высокие мачты прожекторов, которые сейчас, в предрассветных сумерках, светили тускло, словно умирая.

Люди выходили из соседних вагонов – серые тени в одинаковых телогрейках. Никто не разговаривал. Над лагерем висела звенящая тишина, прерываемая лишь лаем собак за вторым периметром.

– Пошли, инженер, – Михалыч тронул Андрея за плечо. – Время пошло. Если не успеем к раздаче баланды, будем на пустой желудок бетон месить.

Андрей в последний раз взглянул на Стаса. Парень всё еще стоял у стены, прижимая выключенный телефон к груди, словно магический амулет, способный вернуть его домой. Вокруг него суетились работяги, толкаясь и матерясь в тесноте прохода, но Стас оставался неподвижным. Он цеплялся за этот холодный экран как за последнюю нить, связывающую его с миром, где существовали кофемашины, швейцарские нивелиры и мамины звонки.

– Стас, убери телефон. Глубже спрячь, – негромко сказал Андрей. – Если охранники увидят – отберут. С концами.

Стас медленно кивнул, и в его глазах Андрей увидел не согласие, а начало тихой, подползающей к самому горлу паники.

Они вышли на улицу. Ледяной воздух мгновенно прошил насквозь легкую городскую куртку Андрея. Он посмотрел на свои руки – суставы уже начало ломить от сырости. Бытовые условия, обещанные «Магистралью», оказались не просто скромными – они были спроектированы так, чтобы человек ежесекундно чувствовал свою ничтожность. Ржавое железо, гнилое дерево и колючая проволока.

Это был их новый дом. И, глядя на то, как равнодушно Семен шагает по глубокой жиже, Андрей понял: самым страшным здесь был не холод и не голод. Самым страшным было то, как быстро человеческая жизнь здесь обесценивалась до стоимости кубометра бетона.

Он засунул руки в карманы и побрел вслед за Михалычем к длинной палатке, над которой поднимался жиденький дымок. Впереди был первый день на Объекте «Створ-17», и небо над головой оставалось всё таким же свинцово-серым, не обещая ни солнца, ни спасения.

Андрей поравнялся с Михалычем. Сапоги с чавканьем погружались в густую, маслянистую жижу, которая не замерзала даже при минусовой температуре – видимо, из-за обилия пролитой солярки. Михалыч шел молча, глядя под ноги, но в какой-то момент резко повернул голову к Андрею.

– Слышь, Викторович, – негромко, так, чтобы не услышал конвойный на вышке, спросил крановщик. – Тебя вчера ночью, как только с «Урала» спрыгнули, костолом этот со шрамом отдельно выкликал. Потащили к штабу. Чего хотели-то?

Андрей почувствовал, как на него устремились взгляды еще пары рабочих, идущих следом. В их глазах читалось недоброе любопытство – на таких объектах «особое отношение» часто означало либо роль стукача, либо роль смертника.

– Ничего особенного, Михалыч. Проверяли, тот ли я, за кого себя выдаю, – Андрей постарался, чтобы голос звучал буднично. – Дмитрий в Омске, видимо, напел им, что я какой-то незаменимый мостовик. Вот начальник участка и хотел лично убедиться, не подсунули ли ему липу.

– И кто он? – Михалыч сплюнул в грязь. – Начальник этот?

– Василий Степанович. Охранники его «Седым» называют. Сказал, что у них на четырнадцатом участке опоры «поплыли». Предыдущий инженер то ли сбежал, то ли… в общем, нет его больше. Теперь они хотят, чтобы я разгребал этот завал.

Михалыч на мгновение замедлил шаг, едва не поскользнувшись. Он тяжело посмотрел на Андрея, и в этом взгляде уже не было подозрительности – только горькое понимание.

– Понятно. Значит, ты у нас теперь «кризис-менеджер» на расстрельной должности. Знаю я такие замесы. Раз опоры плывут – значит, проект рисовали в Москве по геологии сорокалетней давности, а грунт здесь живой, мстительный. Они тебя в эту дыру как пробку в бочку забивают. Выдержишь – мост будет. Не выдержишь – вышибет тебя вместе со всей этой арматурой.

– Я инженер, Михалыч. Мое дело – чтобы расчеты сходились, – упрямо ответил Андрей, хотя внутри всё похолодело от слов старика.

– Тут, сынок, расчеты редко сходятся с приказом, – Михалыч снова уставился под ноги. – Ты держись там, в штабе-то. Если Седой поймет, что ты из мягких, он из тебя быстро подстилку сделает. Такие, как он, только силу понимают. Инженерную или кулачную – неважно. Главное, чтобы не гнулся.

Они подошли к длинной брезентовой палатке, от которой несло пригорелой кашей. Андрей посмотрел на штабной вагон, стоящий поодаль на возвышении. Теперь он понимал: его вызвали не за знания, а за готовность подписать приговор самому себе ради спасения проекта, который уже начал рассыпаться.

Плац представлял собой вытоптанный до состояния камня пятачок земли, густо посыпанный гравием, который уже успел перемешаться с бурой наледью. Группа из двенадцати человек, едва успев проглотить порцию безвкусной, отдающей металлом каши, была выстроена в неровную шеренгу. Над ними возвышался штабной вагон – длинный, обшитый свежим сайдингом, он казался здесь инородным телом, чистым и неприступным замком посреди гниющего болота.

Позади шеренги прохаживались двое конвойных. Они не кричали, не размахивали оружием. Они просто были рядом – молчаливые, пахнущие холодом и дешевым табаком, с карабинами, небрежно висящими на плечах. Это давило сильнее любых угроз.

Дверь штабного вагона с шипением открылась. На порог вышел Василий Степанович.

При дневном свете «Седой» выглядел еще более пугающим, чем в ночных сумерках при разгрузке. На нем был засаленный камуфляж старого образца, на локтях и коленях лоснящийся от грязи. Его волосы действительно были белыми как соль, но это не была благородная седина мудреца. Это был цвет выжженной кости. Но страшнее всего были его глаза – бесцветные, водянистые, в которых, казалось, выгорело всё человеческое, оставив лишь холодный пепел исполнительности.

Он не спускался по лестнице. Он стоял наверху, глядя на прибывших сверху вниз, как патологоанатом на новую партию материала.