Евгений Борисов – Резонанс лжи (страница 10)

– Слушай меня, мостовик, – Седой подошел вплотную, и в его глазах блеснуло что-то по-настоящему злое. – Здесь нет карста. И проекта здесь тоже, считай, нет. Есть директива: трасса должна быть готова к зиме. Любой ценой. А цена – это ты и твои расчеты. Ты сейчас возьмешь блокнот и напишешь мне решение, как закрепить эту дуру, чтобы она простояла до сдачи. А потом мы зальем это всё сверху еще одним слоем, чтобы скрыть трещины.

– Вы предлагаете мне совершить подлог? – Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. – Если по этому мосту пойдет техника, он сложится. Погибнут люди.

Седой усмехнулся – сухо, без тени веселья. – Люди здесь и так гибнут, Карпов. От водки, от холода, от медведей. Мост – это просто еще один способ. Ты думал, тебя сюда пригласили созидать? Насри в свои дипломы. Тебя сюда привезли, чтобы ты легализовал это говно своей подписью. Потому что прошлый инженер начал орать про «технику безопасности» и «несущую способность». Знаешь, где он теперь?

Андрей посмотрел на мутные воды реки. По спине пробежал мороз. – Он… он уехал?

– Можно и так сказать. Вниз по течению, – Седой сплюнул в воду. – Так что выбирай: либо ты находишь способ обмануть физику и «выпрямить» эту опору на бумаге, либо ты сам станешь частью фундамента. Мне всё равно, как ты это сделаешь. Привари распорки, залей жидкое стекло, молись богу бетона. Но завтра опора должна стоять.

Андрей смотрел на бетонное уродство в русле реки. Он понимал: это не трасса федерального значения. Никто не собирается пускать здесь поток машин из Владивостока в Москву. Качество материалов, спешка, отсутствие элементарной логики в снабжении – всё указывало на то, что объект строится для «одного раза». Для чего-то, что должно проехать здесь один-единственный раз, а потом пусть хоть земля разверзнется.

И он, Андрей Карпов, теперь был соучастником этого грандиозного, кровавого обмана. Он понимал, что конструкция рухнет. Обязательно рухнет. Вопрос был лишь в том, успеет ли он к этому моменту оказаться по другую сторону колючей проволоки.

– Инструмент бери, – Седой кивнул охраннику. – Пусть инженер поработает руками. Говорят, от этого голова лучше соображает. Дай ему лом. Пусть оббивает наплывы бетона. Посмотрим, какой из него рабочий.

Андрей принял тяжелый, ледяной лом. Его ладони, уже покрытые трещинами, отозвались резкой болью. Он подошел к опоре и нанес первый удар. От бетона отвалился огромный кусок, обнажив внутри… древесную щепу и строительный мусор. Они даже не очистили опалубку.

Удар. Еще удар. Андрей бил по бетону, а казалось, что он бьет по собственной жизни, по своим идеалам и по той тонкой ниточке, что связывала его с образом честного человека. Над рекой разносился гулкий, пустой звук – звук разрушения, который теперь стал ритмом его существования на объекте «Створ-17».

Палатка-столовая представляла собой огромное брезентовое чудовище, изрыгающее пар и запах пригорелого комбижира. Внутри было темно и сыро; конденсат, скапливающийся на потолке от дыхания сотен людей, крупными холодными каплями падал за шиворот, смешиваясь с потом. Длинные столы из нестроганых досок, покрытые засаленной клеенкой, были забиты людьми. Гул стоял такой, будто в замкнутом пространстве роился миллион рассерженных шершней: звон алюминиевых ложек о миски, кашель и приглушенный мат.

Андрей стоял в очереди, сжимая в руках щербатую металлическую миску. Его ладони, израненные ломом на четырнадцатом участке, горели огнем. Рядом переминался с ноги на ногу Стас; парень выглядел совсем плохо – его трясло, а взгляд метался по лицам охранников, стоявших у входа скрестив руки на груди.

– Давай, шевелись, инженер, – проворчал повар в грязном фартуке, шлепая половником в миску Андрея.

Варево напоминало серую жижу, в которой плавали куски разваренной консервированной рыбы и ошметки капусты. К этому прилагался кусок хлеба – серого, тяжелого, словно выпеченного из опилок, и кружка чая, пахнущего веником и соляркой.

Они нашли свободное место в самом дальнем углу, рядом с Михалычем. Напротив них сидел человек, которого Андрей раньше не видел. Он казался древним стариком: землистая кожа, глубокие провалы глазниц, редкие седые волосы. Но когда он поднял голову, Андрей с ужасом понял, что мужчине вряд ли больше сорока пяти. Просто здесь время текло иначе.

– Ешьте, – хрипло сказал незнакомец, заметив, как Стас с брезгливостью ковыряет ложкой в серой массе. – Завтра за эту бурду еще благодарить будете. Меня Савельев зовут. С третьего участка.

– Мы только приехали, – подал голос Андрей, пытаясь проглотить кусок хлеба. – Нам в Омске говорили, что кормить будут по высшему разряду.

Савельев издал звук, похожий на сухой лай. Это был смех, лишенный радости. – В Омске… Мне в Новосибирске тоже много чего говорили. Три месяца, говорили. Ударная стройка, «белая» зарплата. Я здесь уже год. Вторую зиму встречаю.

Михалыч замер с ложкой во рту. – Как это – год? – тихо спросил он. – Контракт же на три месяца. Дмитрий обещал…

– Дима – хороший продавец, – Савельев отломил крохотный кусочек хлеба и начал его долго жевать, словно пытаясь выжать из него хоть какую-то энергию. – Система работает просто, мужики. Глядите в свои расчетные листки, когда вам их дадут. Если дадут.

Он наклонился ближе к столу, понизив голос до шепота. В этот момент один из охранников прошел мимо, и Савельев тут же умолк, сосредоточенно изучая дно своей миски. Как только шаги стихли, он продолжил:

– Зарплата у вас сто пятьдесят тысяч, так? А теперь считайте. Питание – три тысячи в день. Вычитают сразу. Спецодежда – сорок тысяч комплект, а обувь в этой грязи летит за месяц, еще двадцать. Проживание в вагоне – по пятьсот рублей в сутки. Плюс «страховые взносы», «инструментальный сбор», штрафы за невыполнение плана…

– Но это же грабеж! – вспыхнул Стас. – Это незаконно!

– Закона здесь нет, студент, – Савельев посмотрел на него с усталой жалостью. – По итогам первого месяца ты увидишь, что не только ничего не заработал, а еще и должен «Магистрали» тысяч тридцать. И пока долг не отработаешь – паспорт не отдадут. А долг растет. Ты ешь их еду, спишь на их нарах, носишь их робу – и каждый день твой счетчик тикает в минус.

Андрей почувствовал, как внутри всё леденеет. Он вспомнил, как радовался «высокой зарплате», как планировал закрыть ипотеку. Теперь цифры в его голове начали складываться в совершенно иную, чудовищную математику.

– А те, кто… – Андрей запнулся. – Те, кто отработал долг? Есть такие, кто уехал?

Савельев долго молчал, глядя на пар, поднимающийся от чая. – Я таких не видел. Те, кто начинает много считать и возмущаться, обычно переводятся на «дальние делянки». Оттуда не возвращаются. Говорят, там условия еще жестче, но проверить некому. Связи нет. Письма? – он кивнул на почтовый ящик у выхода. – Это просто урна. Их сжигают раз в неделю.

– Зачем это всё? – прошептал Андрей. – Зачем такая сложность? Проще же было просто нанять людей…

– Нанять – значит платить, – отрезал Савельев. – А здесь мы бесплатный ресурс. Рабы с дипломами инженеров. Проект «Восток» – это просто огромная прачечная для денег. Никто не собирается строить тут трассу на века. Им нужно закрыть акты, получить миллиарды из бюджета и исчезнуть. А мы – мы просто прокладка между бетоном и землей. Нас спишут в убытки, как только осядет пыль.

– Я не верю, – Стас затрясся, из его глаз брызнули слезы. – Это какая-то ошибка. Дмитрий… он не мог так поступить.

– Дмитрий получил свои комиссионные за твою голову, парень, – Савельев встал, подхватив пустую миску. – Прячьте всё, что у вас есть ценного. И не смейте говорить правду в письмах, если решите рискнуть. Конвой читает всё.

Он ушел, растворившись в серой толпе изможденных людей. Андрей посмотрел на свою порцию «баланды». Она уже остыла и покрылась тонкой жирной пленкой. В горле стоял ком.

Он представил Татьяну. Она, наверное, сейчас накрывает на стол, ждет от него весточки. Верит, что он строит великое будущее. А он сидит в палатке, пахнущей смертью, и понимает, что его жизнь продана за бесценок людьми в дорогих костюмах.

– Будем работать, – глухо сказал Михалыч, не поднимая глаз. – Будем работать и смотреть. Если Савельев прав – надо искать выход. Самим.

Андрей кивнул. Он сунул руку в карман и нащупал там деревянного кота Лизы. Фигурка была теплой. Это было единственное, что в этом месте не принадлежало «Магистрали». Единственное, за что они еще не выставили ему счет.

«Я не стану частью этого фундамента», – пообещал он себе, глядя на то то, как Стас, уткнувшись в ладони, тихо и безнадежно плачет под шум дождя, барабанящего по брезенту.

Смена закончилась не по часам, а по звуку того же самого рельса, который утром вырвал их из небытия. Когда Андрей бросил лом, его пальцы не разжались – они застыли в форме рукоятки, и ему пришлось приложить усилие другой рукой, чтобы освободить инструмент. Ладони онемели, превратившись в две чужие, горящие тупой болью лопаты.

Путь назад к жилой зоне занял вечность. Огромная колонна теней в грязных робах медленно ползла по перепаханной просеке. Люди шли молча, опустив головы, экономя остатки тепла и кислорода. Слышны были только тяжелые вздохи и хлюпанье жижи под сапогами, которая с заходом солнца начала схватываться ледяной коркой.