Евгений Борисов – Резонанс лжи (страница 12)

К середине смены интеллект начал окончательно отключаться. Это было странное, почти мистическое состояние, которое физиологи называют «охранительным торможением». Мысли о Татьяне, о Лизоньке, о кредитах и незаконности происходящего подернулись туманом. В сознании остался только ритм. Мир превратился в узкий коридор между кучей щебня и краем траншеи.

Вдох. (Воздух пахнет мокрой пылью и озоном).

Удар лопатой. (Металл стонет, соприкасаясь с камнем).

Хруст. (Звук, который теперь снится по ночам).

Подъем. (Поясница взрывается тысячью иголок).

Выброс. (Тяжесть на мгновение уходит).

Выдох. (В легких горит холод).

Когда мозг перегружен болью, он начинает выключать «необязательные» функции. Сначала исчезло чувство времени. Потом пропали звуки – рев дизелей вдали и крики надзирателей стали фоновым шумом. Андрей начал считать взмахи. Один, два… сорок восемь… сто двенадцать… На двести пятидесятом он сбился, но продолжал двигаться по инерции, как заведенная кукла.

Его поясница горела. Казалось, кто-то вставил в позвоночник раскаленный стальной прут и медленно его проворачивает. Каждый наклон был маленьким адом. Сквозь дыры в рукавицах на черенок сочилась кровь из сорванных мозолей, делая его скользким. Теперь Андрею приходилось сжимать пальцы еще сильнее, чтобы лопата не вылетела из рук.

– Смотри на него, – донесся до Андрея голос одного из конвойных. Охранники сгрудились под навесом, курили и лениво наблюдали за рабочими. – Инженер-то наш… как заведенный. Видать, в Омске их на батарейках выпускают. Скоро сдохнет, но норму выполнит. Упертый.

Андрей не обернулся. Он боялся, что если собьется с ритма, то просто рассыплется на части, как плохо замешанный бетон. Грязь на его лице смешалась с ледяным потом, глаза щипало, но вытереть их не было сил.

Рядом Стас издал тонкий, похожий на скулеж звук. Он снова упал на колени прямо в рыжую жижу. Его лопата отлетела в сторону, звякнув о камни.

– Андрей… я умираю… сердце… колотится так, будто сейчас выскочит…

Андрей остановился. Ритм прервался, и на него мгновенно навалилась вся тяжесть мира. Гравитация на Объекте «Створ-17» будто стала втрое сильнее. Воздух стал плотным, как кисель. Он посмотрел на свои руки – брезент на рукавицах протерся до мяса.

Он подошел к Стасу, с трудом переставляя ноги, которые превратились в два непослушных, налитых свинцом бревна.

– Дыши, – хрипло приказал он. Голос не слушался, связки будто забило песком. – Просто дыши. Не думай о горе. Думай о следующем вдохе. Один вдох – один шанс.

В этот момент к ним подошел Седой. Он был без зонта, в длинном брезентовом плаще, и дождь, казалось, обтекал его, не решаясь намочить. Его присутствие ощущалось как резкое падение температуры.

– Ну что, Карпов? – Начальник участка посмотрел на жалкую кучу перемещенного щебня. – Как тебе производительность труда? Расчеты сходятся с реальностью?

Андрей поднял голову. Его глаза, красные от лопнувших сосудов и недосыпа, встретились с ледяным взглядом Седого.

– Техника… – Андрей с трудом протолкнул слова сквозь распухшее горло. – Техника неисправна. Это неэффективно. Вы тратите человеческий ресурс на примитивные задачи. Это деградация процесса.

Седой усмехнулся. В этой усмешке было больше яда, чем во всей этой проклятой тайге.

– Я не трачу ресурс, инженер. Я его калибрую. Видишь ли, мост – он ведь не из бетона строится. Он строится из абсолютного, беспрекословного послушания. Пока ты думаешь как инженер, ты для меня – опасный элемент. Ты будешь спорить, указывать на ошибки, вспоминать учебники. А когда ты станешь… ну, скажем, чуть проще, когда в голове останется только мысль о хлебе и лопате, тогда мы и начнем строить.

Он ткнул носком чистого, начищенного сапога в плечо лежащего Стаса.

– Этот – брак. Гнилая арматура. А ты… в тебе еще есть жесткость. Продолжай. Норма – двенадцать кубов. Пока не закончишь, в барак не пойдешь. И напарник твой тоже. Будете здесь до утра стоять, если надо.

Седой развернулся и ушел, растворяясь в серой мгле тумана.

Андрей снова взял лопату. Он понял главную истину этого места: здесь не строили трассу. Здесь перемалывали людей, чтобы получить однородную массу, из которой легко лепить что угодно. «Норма» была не числом в ведомости, она была инструментом расчеловечивания, мерилом того, сколько в тебе осталось воли.

– Вставай, Стас, – голос Андрея теперь звучал как скрежет того самого щебня. – Я помогу. Мы докидаем. Обопрись на меня.

Он снова вогнал сталь в камень.

Удар.

Подъем.

Выброс.

Теперь он не считал. Он просто ненавидел. Каждую крупицу этого камня, каждый порыв ветра и каждого человека, оставшегося за периметром в теплых квартирах. Ненависть стала его новым топливом, более эффективным, чем любая еда или отдых. Дождь превратился в колючий лед, а Андрей Карпов, инженер-мостовик, окончательно перестал существовать, уступив место существу с лопатой, чей мир ограничивался следующим взмахом.

Запах столовой в этот вечер был особенно невыносимым. К привычному аромату пригорелой каши и сырого брезента добавился тяжелый, удушливый дух промокшей насквозь и начавшей преть одежды. Сотни людей, ввалившихся в палатку после смены под ледяным дождем, превратили воздух в густой серый суп из пара и испарений.

Андрей поддерживал Стаса под руку. Парень шел, неестественно выпрямившись, – спину у него переклинило еще два часа назад, и теперь каждое движение отзывалось в его глазах вспышками боли. Они встали в хвост очереди, которая двигалась непривычно медленно. Впереди, у раздачи, слышались не выкрики повара, а какой-то глухой, нехороший ропот.

– Что там? – прошептал Стас, облизывая сухие, потрескавшиеся губы.

– Сейчас узнаем, – Андрей невольно сжал кулаки. Ладони, стертые до мяса, протестовали против любого движения.

Когда они наконец подошли к чану, повар, старый угрюмый мужик с бельмом на глазу, даже не посмотрел на них. Он плеснул в миску Андрея мутную, почти прозрачную жидкость, в которой сиротливо плавал один-единственный кружок перемороженной моркови.

– А каша? – спросил Андрей, глядя на пустую миску. – В меню была гречка с тушенкой.

Повар поднял на него тяжелый взгляд и кивнул в сторону бригадира, стоявшего у выхода с планшетом. – Распоряжение Седого. Четырнадцатый участок норму не выбрал. Объект «Створ-17» переведен на «штрафной рацион». Половина черпака пустой баланды и пайка хлеба – сто пятьдесят граммов. Следующий!

Андрей замер. Сто пятьдесят граммов хлеба. Это был не ужин – это был смертный приговор после двенадцати часов кидания щебня. Он посмотрел на свою пайку: крошечный, почти невесомый брусок серого мякиша, больше похожий на кусок хозяйственного мыла.

Они сели за стол, где уже расположились остальные рабочие их смены. Воздух здесь был наэлектризован. Люди, еще час назад бывшие товарищами по несчастью, теперь смотрели друг на друга как волки. Голод – самый быстрый способ сорвать с человека тонкую пленку цивилизации.

Напротив сидел Губин – огромный, заросший черной щетиной мужик, бывший вахтовик из Сургута. Он с неистовой силой сжимал свою ложку, глядя в свою пустую миску. Его челюсти ходили ходуном.

– Из-за вас, – глухо произнес Губин, не поднимая глаз. – Из-за вас, чистеньких, я сегодня буду пустую воду лакать.

– Машина сломалась, Губин, – подал голос Михалыч, стараясь говорить спокойно, но его руки, лежащие на столе, заметно дрожали. – Техника встала, при чем тут ребята?

– Плевать мне на технику! – Губин резко вскинул голову. В его глазах горел злой, лихорадочный блеск. – Седой сказал ясно: «Ваши инженеры не вывезли». Пока этот сопляк, – он ткнул пальцем в сторону Стаса, – спину свою берег, куча не убавлялась. Из-за этого доходяги у меня сейчас в кишках пусто.

Стас сжался, втянув голову в плечи. Он попытался поднести к губам кружку с пустым чаем, но пальцы не слушались. Кружка звякнула о край стола, и несколько капель пролились на хлеб. Парень всхлипнул – тихо, по-детски, от полного бессилия.

– Ты посмотри на него, – Губин встал, нависая над столом. Его тень накрыла Стаса. – Оно еще и ноет. Слышь, студент. Тебе этот хлеб всё равно не в коня корм. Ты к утру всё равно сгинешь. А мне завтра две нормы за тебя пахать. Давай сюда.

Губин протянул огромную, грязную руку к пайке Стаса. Парень инстинктивно прижал хлеб к груди, глядя на агрессора глазами загнанного зверя.

– Губин, сядь, – Андрей сказал это тихо, но в его голосе прорезался металл, которого он сам от себя не ожидал.

– А ты мне не указывай, мостовик, – Губин перевел взгляд на Андрея. – Ты сам едва на ногах стоишь. Хочешь за него вписаться? Ну давай, попробуй.

В столовой наступила тишина. Соседние столы замерли. Это был момент, который ждал Седой. Момент, когда рабы начинают жрать рабов за право получить лишнюю крошку. Андрей понимал: если он сейчас отступит, если позволит Губину забрать этот хлеб, то завтра здесь начнется настоящая резня. Сегодня – хлеб, завтра – одежда, послезавтра – жизнь.

Андрей встал. Его пошатывало, спина отзывалась нестерпимой болью, но он заставил себя смотреть прямо в лицо Губину.

– Мы все здесь в одной яме, – сказал Андрей, и его голос разнесся под куполом палатки. – Седой хочет, чтобы мы грызлись за эти объедки. Если ты сейчас заберешь у него хлеб, ты не станешь сытее. Ты просто станешь таким же, как те псы на вышках. Ты хочешь сдохнуть зверем, Губин? Или мужиком?