Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 29)
Дальнейшие события развиваются по сценарию, описанному подследственным, однако главным действующим лицом является не трусливый и туповатый 24-й, а сам 23-й. Сначала – визит к Наставнику: взлом, убийство. Сейф, конечно же, заперт, но шифр 23-й обнаруживает на первой странице записной книжки покойного (ох, уж эти наставники... говорено же сотни раз: держите комбинацию к сейфу в памяти!). 23-й оставляет записную книжку (со своими отпечатками пальцев) на столе, вооружается автоматом и навещает своих друзей-сокамерников. Выстрелы, фонтаны крови, крики ужаса музыкой льются в безумную душу убийцы. Вскоре, однако, 23-й обнаруживает, что в камере нет новичка... где может быть этот несчастный? – Ну конечно, в изоляторе. Последнего свидетеля произошедшего необходимо уничтожить, и 23-й направляется туда, даже не пополнив запаса патронов. Он полностью уверен в своих силах: у него есть нож, и вообще – чего бояться жалкого толстяка? Вот тут-то и произошла осечка: 24-й слышит, как кто-то, пробуя разные ключи, возится с замком, и чует неладное. Он встает сбоку от двери, а когда подследственный входит, – новичок отталкивает его и выбегает в коридор.
Погоня, однако, длилась недолго: где уж грузному 24-му убежать от поджарого подследственного... Увидев, что его догоняют, новичок сворачивает в поисках защиты на территорию Потока, но безо всякой для себя пользы... и через несколько секунд он безжалостно зарезан.
Зачем подследственный пошел после этого на квартиру Наставника и запасся там патронами, я вам сказать не могу – оказывать сопротивление аресту он вроде бы не собирался. Очередь, которую он выпустил из автомата, была явно нацелена в стену.
Скептик сел, удовлетворенно откинулся на спинку стула и после точно рассчитанной паузы добавил великодушным тоном:
– При определении меры наказания, я буду настойчиво просить трибунал принять во внимание факт несопротивления аресту: он характеризует подследственного с самой положительной стороны!
Стало тихо.
Франц почувствовал, что все взгляды сфокусировались на нем, и непроизвольно откашлялся.
– Ваша версия, господин Следователь, содержит с десяток мелких несоответствий и натяжек, – он старался говорить ровным и не хриплым голосом. – К примеру, почему 24-й, спасаясь от меня, пробежал мимо апартаментов Наставника и кинулся на территорию Потока? Ведь защиту разумно искать у представителя власти, а не у других заключенных.
Скептик вскинулся, но Франц продолжал, не давая ему вставить слово:
– Или: зачем я, по-вашему, запихал труп зарезанного охранника в стенной шкаф? Ведь если б я хотел убрать его из коридора, то не проще ли было оттащить тело в карцер и свалить там на пол?
И опять Скептик попытался перебить, но Франц гневно повернулся к нему:
– Дайте мне договорить до конца, господин Следователь!
Отшатнувшись, Скептик умолк.
Франц несколько раз глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. От того, что он сейчас скажет, зависело мнение Добряка – единственного следователя, которого можно склонить на свою сторону.
– Я мог бы указать еще несколько таких же несоответствий, но от
Все три следователя подались вперед, Франц чувствовал тяжесть их взглядов кожей лба.
– Вы нашли отпечатки моих пальцев по всему этажу: на ноже, на винтовке, на записной книжке Наставника, на дверях карцера и жилой камеры, в апартаментах Наставника, на дверцах сейфа и стенного шкафа с трупом зарезанного охранника... Однако в одном месте, где, согласно только что высказанной версии, я должен был оставить их
Выдержав паузу, Франц сказал, тщательно выговаривая каждую букву:
Несколько секунд в комнате продержалась пугающе абсолютная тишина; затем Добряк рассмеялся с облегчением обретенной определенности.
– Это решает дело, – сказал он Скептику, и, повернувшись к Францу, добавил: – но не в вашу пользу, подследственный, – Франц с удивлением привстал, однако Добряк, не обращая внимания, продолжил: – В описи изъятых у вас предметов упомянуты... – он взял со стола какую-то бумажку, – «...два куска материи, оторванные от одной из простынь в карцере и использованные, видимо, для обматывания ладоней», – Добряк поднял глаза. – Для того, чтобы сбить следствие с толку, вы часть времени носили самодельные перчатки.
– Какие перчатки?! – оторопел Франц. – А-а, эти... Да я ж не для того их вовсе оторвал. Я просто...
Увы, его никто не слушал.
Громко переговариваясь, следователи собирали со столов бумаги: «А ничего себе допрос получился, интересный...» – с неожиданным добродушием сказал Злыдень. «Да, интересный, – согласился Скептик. – Это потому, что подследственный попался смышленый». Стенографистка хлопотливо собрала свои манатки и вышла из комнаты.
Франц понял, что проиграл. Ч-черт! Как он мог забыть об этих «перчатках»?
– Что будет теперь? – хрипло спросил он.
– А вы не знаете? – прогудел Злыдень. – Для получения личного признания мы передаем вас в Межсекторную Службу Безопасности, – он махнул рукой в сторону мужчины и женщины, сидевших у задней стены.
– Личного признания? – не понял Франц.
– Прямых улик в этом деле нет, так что-то ж надо в трибунал представить, –пояснил Злыдень. – Обычная процедура. Вы разве не проходили на теоретических?
– Что вы, коллега, – вмешался Добряк, – «Основы правовых» у нас запланированы лишь на следующий семестр.
– Понятно, – без особого интереса пробасил Злыдень.
Переговариваясь на ходу, следователи вышли из комнаты. Перед тем как исчезнуть в дверном проеме, Добряк щелкнул выключателем на стене, и лампы, направленные Францу в лицо, с громким щелчком потухли. Спектакль театра теней закончился.
В комнате воцарился приятный полумрак.
Мужчина и женщина из Межсекторной Службы Безопасности встали. Франц тоже.
– Вам придется пройти с нами, – негромко сказала женщина.
4. В Межсекторной Службе Безопасности. Часть 1
Первые пять минут после возвращения с допроса Франц пролежал лицом вниз на цементном полу камеры – там, где его оставили охранники. Влезть на деревянную лежанку, заменявшую ему кровать, не хватало сил. Медленно пульсирующая головная боль резонировала в каждой клеточке тела, но более всего – в пальцах правой руки, разбитых в кровь в конце сегодняшнего допроса. Пальцы левой руки, разбитые в кровь в начале допроса, находились в ненамного лучшем состоянии.
В камере было тихо и сумрачно. На стенной полке одиноко маячил кумачовым переплетом Устав Штрафных Ситуаций. Расположенный над полкой ночник источал тусклый синий свет.
Франц встал на колени, потом на корточки и, забросив руку на лежанку, медленно втащил себя наверх – и тут же, подавив спазм тошноты, перекатился со спины на бок. Последние три дня лежать лицом вверх он уже не мог: от бесчисленных ударов резиновой дубинкой кружилась голова. Он закрыл глаза, с содроганием предвкушая, как сейчас с громким щелчком оживет громкоговоритель и до безумия знакомый баритон начнет с театральным завыванием читать монолог Гамлета «Быть или не быть». (Будто услышав его мысли, с громким щелчком ожил громкоговоритель, и до безумия знакомый баритон начал с театральным завыванием читать монолог Гамлета «Быть или не быть».) Франц с ненавистью посмотрел вверх: проклятое устройство располагалось в прочной решетчатой клетке под самым потолком – не доберешься. Теперь оно будет шуметь восемь часов подряд: после монолога Гамлета неизвестный пианист сыграет Турецкий Марш Моцарта, потом прозвучит «Интродукция и рондо-каприччиозо» для скрипки с оркестром Сен-Санса, потом... что потом?... Ага, первый акт «Двенадцатой ночи», затем Второй Концерт Шопена... На этом месте Франц, как правило, засыпал и спал два часа до фортиссимо в третьей части соль-минорного прелюда Рахманинова... и тут же засыпал опять – с тем, чтобы уже окончательно проснуться от оглушающего утреннего звонка (громкоговоритель пел в это время «Лесного царя» Шуберта и, допев до конца, выключался до вечера). В среднем получалось, что спал Франц около шести часов в сутки.
Медленно, избегая резких движений, он перевернулся на живот, положил щеку на шершавую деревянную поверхность (расцарапанная кожа отозвалась легкой болью) и свесил многострадальные пальцы с края лежанки. Заснуть он пока не пытался – знал, что бесполезно: проклятый громкоговоритель делал свое дело, да и сам он уже привык засыпать поздн