Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 28)
– Когда 24-й на меня напал, он был совершенно безумен...
– А
– В камере я его видел около трех минут, – парировал Франц. – За такое время диагностировать шизофрению не смог бы даже опытный психиатр.
– Однако ж в кабинете вашего бывшего Наставника вы диагностировали ее за несколько секунд, – ехидно прокомментировал Скептик.
– 24-й в это время меня душил, это помогает, – в тон ему ответил Франц.
Скептик лишь презрительно хмыкнул.
– Думаю, что 24-й убил охранников, Наставника и остальных заключенных в припадке безумия, вызванном шоком от перехода с Первого Яруса на Второй и нападением на него урок. А потом решил свалить вину на меня. Если бы он меня задушил, то его версия выглядела бы единственно возможной. Она даже сейчас выглядит возможной, – Франц сделал паузу, – но, все же, не единственной, – он помолчал секунду, а потом повторил, делая ударение на каждом слоге: –
– Я принял бы этот аргумент, подследственный, – печально сказал Добряк, – если б версия ваша не базировалась на столь невероятном поведении 24-го. Это превращение из запуганной жертвы в маньяка-убийцу... А зачем он засунул труп первого охранника в стенной шкаф? И разве может убийца-шизофреник действовать с таким тонким расчетом, какой 24-й проявил, как вы утверждаете, в вопросе ножа?
– Шизофреник – это не обязательно идиот, господин Следователь, – возразил Франц, но Добряк лишь сокрушенно покачал головой.
– А доказательства? Можете ли вы подкрепить вашу версию хоть одним вещественным доказательством?
Франц на мгновение задумался.
– 24-й мог оставить отпечатки своих пальцев в карцере или апартаментах Наставника.
– Никаких отпечатков, кроме ваших, не обнаружено.
– Тогда проверьте группы крови в лужах на полу возле карцера, господин Следователь, – они должны соответствовать крови 12-го и 16-го – а значит, те были убиты в коридоре, а не карцере.
– А что, это идея... – заинтересовался Добряк и стал рыться в бумагах на столе. – Точно! – он повернулся к остальным двум следователям: – Смотрите протокол номер 14: образцы 17а и 17б содержат кровь второй группы – то есть той же, что и у заключенных 12/21/17/2 и 16/21/17/2 – смотрите образцы 24 и 25 в протоколах номер 18 и 19, соответственно, – он повернулся к Францу. – Что ж, это несколько меняет дело...
– Нисколько не меняет, коллега, – вмешался Скептик, – ибо, если вы проверите образец 1 в протоколе номер 2, то убедитесь, что вторую группу крови имел также и зарезанный охранник... чей труп, кстати, находился в двух шагах от тех луж крови в карцерном коридоре.
Некоторое время Добряк изучал злополучный протокол № 2, а потом поднял голову и с подчеркнутым сожалением произнес:
– Мой коллега прав, подследственный, совпадение групп крови ничего не доказывает.
– Тогда сделайте анализ ДНК, – предложил Франц.
– Анализ чего? – удивился Добряк и, судя по голосу, искренне. – Что такое ДНК?
– Вы никогда не слыхали об анализе дезоксирибонуклеиновых кислот?
– Нет, – в голосе Следователя послышалось раздражение. – Такой анализ мне не известен. Есть ли у вас
– Ты зачем при аресте в стенку стрелял, гад? – спертым от бешенства голосом прошипел Злыдень. – Убить никого уже не мог, так решил имущество попортить?
– Я не знал, кто там ходит, – индифферентно отвечал Франц. – Хотел отпугнуть.
Он на мгновение зажмурился, защищая глаза от режущего света ламп.
– Еще вопросы? – спросил Добряк.
Вопросов не последовало.
– Выступления?
Скептик поднял руку.
– У меня есть выступление.
Он встал и прошелся взад-вперед поперек комнаты. (Силуэт его иногда перекрывался с силуэтами остальных следователей – однако, ходил ли Скептик перед столами или позади них, Франц разобрать не мог. Картина перед ним была двумерна, как экран.)
– Ход событий представляется мне несколько другим, чем в рассказе уважаемого подследственного, – приложив руку к сердцу, Скептик отвесил Францу иронический поклон. – А именно, отправив признавшегося зачинщика драки в карцер, Наставник допрашивает потерпевших, однако толку добиться не может: запуганный 24-й мямлит что-то невразумительное и опасливо косится на урок, а те несут какую-то чушь о неспровоцированном нападении на них маньяка 23-го. Не выяснив ничего, однако понимая, что за безопасность 12-го и 16-го опасаться не следует, раздраженный Наставник на всякий случай отсылает новичка в изолятор, уходит к себе и делает соответствующую запись в Дневнике Потока. Затем он достает бутылку рома и начинает пить – за коим занятием его посещает, наконец, здравая мысль: как так получилось, что обычный «мужик» затеял драку с двумя урками? Логичного объяснения этому нет, и, прикончив бутылку, Наставник идет в изолятор, чтобы допросить 24-го с пристрастием. На этот раз – вдали от обидчиков – новичок рассказывает правду. Разъяренный сверх всякой меры (его обманули!), наш доблестный воспитатель несется в камеру, вызывает охранников и спьяну отправляет 12-го и 16-го в тот же самый карцер – про 23-го он к тому времени уже забыл! После чего с сознанием выполненного долга возвращается к себе, неверной рукой делает еще одну запись в Дневнике и засыпает в кресле – так сказать, на боевом посту.
Однако вернемся к судьбе двух урок.
Охранники ничего не знают о подоплеке событий и, ничтоже сумняшеся, исполняют данное им приказание: 12-й и 16-й оказываются в карцере. На верхней полке кто-то спит, однако опасение разбудить спящего ниже достоинства урок. Кляня в полный голос проклятого 23-го, они обещают прирезать его при первой же возможности: «Вот этим самым ножом!» – говорит один из них и похлопывает себя по карману комбинезона. «И отвечать потом за убийство?» – пугается другой. «Ты что, вчера родился? – удивляется первый. – Перережем ему вены и подержим минуты три. А когда подохнет, вложим нож ему руку, всего-то и делов! Пройдет как самоубийство».
Они ложатся спать.
Скептик откашлялся.
– Я не ручаюсь, коллеги, за подробности диалога между 12-м и 16-м, однако уверен, что общий ход их мыслей я передал правильно.
Между тем, тот самый 23-й, которого урки только что приговорили к смерти, проснулся от громких голосов и слышал их угрозы. Вывод один: если он хочет жить – нужно действовать, иначе ему не пережить подъема. Как только в карцере загорится свет, 12-й и 16-й увидят его и зарежут до прихода охранников. Единственный шанс – это опередить их. Выждав, пока урки уснут, 23-й спускается вниз, обыскивает их комбинезоны, находит нож и перерезает им глотки.
Скептик на мгновение замолчал, а потом добавил тошнотворным тоном показного беспристрастия:
– Я готов признать, что 23-й имел все права защищать свою жизнь.
И он картинно указал на Франца широким жестом руки.
– Однако дальнейшие действия подследственного не укладываются ни в какие моральные нормы, – в голосе Скептика сквозила безмерная печаль. – Я думаю, что он действовал в приступе помешательства и
Укрыв тела 12-го и 16-го с головой простынями, 23-й вызывает охранника под предлогом приступа «душиловки». Тот приходит, освещает больного светом карманного фонаря и осматривает его, как это положено по Уставу, с дистанции два метра. Он знает нравы буйных карцерных заключенных и все время держит оружие наготове – соответственно, и 23-й не пытается напасть на него.
Не обнаружив ничего серьезного, охранник уходит.
Подследственный ждет минут сорок и звонит опять – на этот раз охранник начинает колебаться: может, все-таки, вызвать доктора? Пистолет он убирает в кобуру: если 23-й и пытается сделать что-то предосудительное, то это симуляция, а не нападение на охрану. Кончик носа у 23-го, однако, здорового розового цвета, и охранник уходит обратно на свой пост.
Еще через час подследственный вызывает его в третий раз: «Ну, если у этого симулянта опять розовый нос – морду разобью!» – раздраженно думает охранник и, не доставая пистолета, входит в карцер. Однако на сей раз «симулянт» не лежит в койке, а стоит сбоку от дверного проема с ножом в руке – один взмах, и горло охранника рассечено точным ударом. Шатаясь и прикрывая ужасную рану руками, несчастный выбегает обратно в коридор и пытается закричать, однако из перерезанного дыхательного горла вырывается только хрип. 23-й настигает его, хватает сзади за волосы и, отогнув голову назад, наносит второй удар. Охранник проходит на заплетающихся ногах еще несколько метров и падает на пол – он мертв.
23-й быстро достает из его кобуры пистолет, прячет тело в подвернувшийся поблизости стенной шкаф (чтобы убрать из пределов видимости второго охранника) и возвращается бегом в карцер. Отдышавшись и успокоившись (если это слово применимо к параноику), подследственный крадется с пистолетом в руке к главному посту. К счастью для себя он остается незамеченным до самого последнего момента (внимание второго охранника поглощено порнографическим журналом) и получает возможность выстрелить с близкого расстояния. Затем 23-й разбивает вдребезги настенный телефон – наслаждаясь разрушением?... или чтоб никто не поднял тревогу?... Я думаю, что ответить на этот вопрос не сможет сейчас и он сам.