Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 17)
В тот вечер урки избили его в первый раз.
Как только Франц вошел в камеру, Дрон боком, по-крабьи, подошел к нему и, не размахиваясь, ударил в лицо. Франц успел подставить руку, но тут ему прилетело сзади, и он упал на пол. Его стали бить ногами. Некоторое время он исхитрялся прикрывать руками одновременно лицо и живот, но потом получил-таки удар в подбородок и потерял сознание.
Очнулся Франц лежащим на своей койке и, ощупав себя, с удивлением обнаружил, что у него ничего не сломано... даже зубы оказались на месте. Он отделался синяками. То ли ему повезло, то ли в планы урок членовредительство почему-то не входило.
На следующий день Франц отстал всего на десять метров, но по угрюмому молчанию мужиков понял, что его все равно будут бить. Входя в камеру, он предполагал, что кто-нибудь из урок сразу же бросится на него, и решил, не заботясь о последствиях, ударить первым. Однако ему дали беспрепятственно пройти к своей койке, залезть наверх и сесть... Франц вздохнул с облегчением: его, вроде бы, «простили»; в конце концов, десять метров не такое уж большое отставание.
Тут-то ему и врезали чем-то тяжелым по затылку; он слетел на пол, и его опять стали бить ногами. Кто бил, он не разглядел, так как почти сразу потерял сознание. Однако первый удар нанес явно кто-то из мужиков, ибо никого из урок в то время поблизости не было.
Как и в первый раз, тяжких повреждений у Франца не было. Правый его глаз, однако, не открывался, на голове имелось несколько глубоких ссадин, а тело покрывали многочисленные синяки самой разнообразной формы.
Только на третий день он окончил работу вровень с остальной бригадой.
Примерно на пятый день Франц стал позволять себе короткие периоды неконцентрации. Во-первых, он добился некоторого автоматизма в выкапывании грибов (так что во время «отключений» его производительность труда уменьшалась не так уж и сильно); а во-вторых, стал работать в принципе быстрее и в конце дня мог наверстать то, что терял в его начале.
Потом было воскресенье – выходной, а с понедельника их перевели в один из химических цехов – «на химию».
Если б Франц попал туда сразу после смерти, то непременно бы решил, что находится в аду. Это был огромный – триста метров на пятьсот – подземный зал, забитый всевозможным оборудованием: резервуарами с бурлившими без видимых причин разноцветными жидкостями, ректификационными колоннами до потолка, автоклавами с гроздьями щелкающих датчиков, обшарпанными закопченными станками и прочими машинами в том же роде – огромными, грязными и уродливыми. Каждое рабочее место освещалось отдельной лампой, и, поскольку работавших разделяло в среднем метров по тридцать, в цеху царила почти полная темнота. Недостаток света, однако, с лихвой компенсировался избытком шума: свистом рвущегося из клапанов пара, бульканьем жидкости, лязгом механизмов с движущимися частями, гудением электромоторов. Сырьем служили какие-то порошки всех цветов радуги – когда их подавали по конвейерам, в воздух поднимались столбы едкой пыли и, смешиваясь с клубами ядовитого пара, образовывали смесь, по плотности сравнимую с атмосферой Юпитера. Дышать незащищенными легкими в химических цехах было невозможно, и заключенным выдавали респираторы – однако фильтры к ним меняли лишь раз в неделю, так что к субботе респираторы воздуха практически не очищали. Да еще и температура в цеху не опускалась ниже тридцати пяти градусов, троекратно усиливая воздействие загрязненного воздуха на изможденных заключенных... Работа на химии, похоже, и являлась основной причиной душиловки.
Как бывшему ученому Францу досталась «техническая» работа – оператора ректификационной колонны. В воскресенье, после теоретических занятий их Наставник (вечно пьяный дегенерат, коего заключенные за глаза называли Алкашом) выдал ему инструкцию по эксплуатации, а уже на следующий день Франц должен был начать работу. Нужно ли говорить, что с самого утра он стал отставать от графика, ибо в реальности проклятая колонна выглядела совсем не так, как на схемах в инструкции (хуже всего дело обстояло с кнопками и рычагами, не имевших маркировки и располагавшихся в самых неожиданных местах). Франц вложил в работу все силы: носясь по винтовым лестницам с размокшей инструкцией в руке, он проверял показания приборов; справляясь со схемами, нажимал всевозможные кнопки, поворачивал верньеры, дергал рычаги... Пот заливал ему глаза, и он поминутно снимал и протирал защитные очки, не обращая внимания на тучи едкого пара. На перилах и ступенях лестниц испарения конденсировались липкой ядовитой слизью, на которой Франц однажды поскользнулся и сверзился вниз (к счастью, это произошло в самом низу колонны, так что он лишь несильно ушиб локоть). В результате, с первым сливом компонентов он опоздал всего на двадцать минут, десять из которых ему удалось наверстать во время заправки колонны новой смесью, а другие десять – во время следующей заправки. Последний за рабочий день слив компонентов он закончил строго по графику.
Однако из трех операторов ректификационных колонн график выдержал лишь один Франц. Заключенные, подвозившие сырье, простаивали, и бригада в целом норму не выполнила. Их на день перевели на половинный паек, а урки устроили безобразную «разборку» с двумя невыполненцами, повторившуюся с одним из двоих еще и на следующий день. Только в среду бригада выполнила норму и, соответственно, в четверг получила полный паек.
Именно в эту среду Франц в первый раз не отдал свою порцию вонючей утренней каши Оборвышу и съел ее сам.
На химии их бригада проработала две недели, а потом их перевели в механический цех, к конвейеру, и это оказалось хуже всего. По конвейеру ползли остовы каких-то механизмов неизвестного назначения – в обязанности Франца входило прикреплять к ним электромоторы. Работа включала в себя четыре операции:
1. Сначала нужно было достать мотор из ящика и установить в нужную позицию на станине механизма.
2. Выровняв соответствующие отверстия в корпусе мотора и станине, Франц вдевал болты и наживлял гайки,
3. закручивал гайки при помощи гаечного ключа
4. и нажимал кнопку, уведомляя диспетчера о своей готовности к следующему прогону.
Работая на химии, Франц не испытывал никаких трудностей с концентрацией внимания: ему приходилось непрерывно сортировать поступавшую информацию и на ее основе принимать решения – посторонние мысли просто не приходили в голову. У конвейера же думать было не нужно, и Франц постоянно сбивался с темпа, ловя себя на мыслях о Тане, о своей бывшей работе, о сыне, о взаимоотношениях между мужиками, урками и охраной... словом, о чем угодно, кроме закручивания гаек. Один раз из-за него конвейер даже задержался, и зам. бригадира – заросший бородой до глаз мужик по кличке «Огузок» – сделал ему въедливое замечание (сам бригадир и остальные урки на работу в механические и химические цеха не выходили). После обеденного перерыва Франц концентрировался на работе изо всех сил – что принесло свои плоды, и Огузок отстал. Как и в случае полевых работ, к пятнице у Франца выработался автоматизм, позволявший выполнять примитивные конвейерные операции быстро и не думая. Однако со следующей недели их перевели в один из пищевых цехов, и ненавистная тюремная действительность вновь завладела его мыслями.
За последующие два с половиной месяца их бригада работала в четырех разных механических цехах, в одном швейном, в двух химических, в двух пищевых, плюс их дважды гоняли на «поле» – и нигде больше недели они не задерживались. Никаких причин, кроме подавления мышления заключенных, в этой чехарде Франц усмотреть не мог. В конце концов, твердили же им на теоретических: «Если ты не можешь думать об исправлении ошибок, не думай ни о чем».