Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 16)
Пища, которую им давали, также не способствовала улучшению здоровья. Во-первых, ее не хватало – не хватало настолько, что избавиться от сосущего чувства голода Францу не удавалось никогда. Даже после обеда – самой обильной трапезы – он вставал из-за стола голодным. По разнарядке в обед полагалось триста граммов супа, сто граммов белков (мяса или рыбы, часто несвежих) с тремястами граммами гарнира, плюс утром выдавалось триста граммов хлеба на день. Однако Францу редко удавалось сберечь хлеб даже до полудня: после скудного завтрака есть хотелось нестерпимо, и рука сама лезла в набедренный карман комбинезона. На завтрак им давали триста граммов каши, иногда овсяной, иногда гречневой, иногда какой-то еще, названия которой Франц не знал; однако, во всех случаях вкус был отвратительный, а запах – и того хуже. В течение первых полутора недель Франц отдавал свою порцию доходяге-заключенному по кличке «Оборвыш»; однако, упав как-то раз в голодный обморок, перестал привередничать и к великому разочарованию Оборвыша начал есть кашу сам. Где-то через неделю он привык к ее вкусу и запаху, и стал есть с аппетитом. В общем и целом, наиболее приемлемой трапезой был ужин: неизменные триста граммов картофельного пюре с прогорклым жиром. Жир Франц сливал на тарелку счастливому в таких случаях Оборвышу, а само пюре имело вполне нейтральный вкус.
Как говорили на теоретических занятиях, «рацион питания научно рассчитан, дабы поддерживать в активной работе тело человека 8 часов в сутки, а его мысль – 16 часов», однако на практике до заключенных паек доходил лишь процентов на шестьдесят. Остальное оседало на кухне среди кухонной челяди, а потом расходилось среди урок и их прихлебателей. Протестовать было бесполезно, жаловаться – себе дороже.
Условия их жизни и пища были ужасны, однако работа, которую приходилось выполнять, донимала еще сильней. Во-первых, рабочий день длился 11 часов, а вовсе не 8, как им бесстыдно лгали на теоретических занятиях. То есть формально-то он был 8, но во все рабочие дни, кроме субботы, им добавляли по 3 часа сверхурочных. И даже в субботу заключенным приходилось в течение трех дополнительных часов заниматься ПИБТ – Починкой Инвентаря и Благоустройством Территории, однако нормы им не давали, так что это была не настоящая работа. На ПИБТ можно было «увернуться»: взять, к примеру, ведро и тряпку и тереть в течение всех трех часов один и тот же квадратик пола в каком-нибудь отдаленном коридоре – Франц научился таким хитростям на удивление быстро.
На настоящей (нормированной) работе увернуться было невозможно: куда бы их ни погнали – на полевые работы или «химию», в швейный цех или механический – за ними неукоснительно следила охрана. Да если б даже не следила... ее величество Норма заставляла работать лучше всяких охранников. Плюс голод. Плюс страх перед урками.
Система была проста:
Заключенные в каждой камере образовывали «бригаду», и выработку спрашивали со
Если бригада не выполняла нормы, все переводились на половинный паек.
Во главе бригады стоял «бригадир» (на практике всегда главный урка камеры), и горе тому, кто не выполнил свою часть нормы, ибо на него обрушивался гнев остальных урок, да и рядовых «мужиков» тоже. Никого не волновало, сколько часов за последнюю ночь ты не спал из-за приступа душиловки: без справки от врача тебя гнали на работу, а раз ты вышел на работу, то должен дать норму. Справку же врач выдавал лишь при температуре выше тридцати восьми или при каком-нибудь
Поначалу работа не показалась Францу обременительной. В его первый рабочий день их отправили на «поле» – приятным было уже то, что их вывели на поверхность земли. Стоя на четвереньках, он медленно полз вдоль грядки, выкапывая совком странные ярко-зеленые грибы и складывая их в большие пластиковые мешки. После спертого воздуха подземелья легкий ветерок, дувший над полем, приносил райское блаженство; яркое солнце припекало спину. Хоть Франц и ковырял, не прерываясь, совком в земле, на работе он не концентрировался и думал свои мысли. И уж, конечно, он не смотрел по сторонам, стараясь забыть, что поле оцеплено автоматчиками в черной униформе и что справа и слева от него работают другие заключенные в мешковатых красных комбинезонах.
Он вспоминал, как на него посмотрела Таня, когда ее выводили из «приемника» через тяжелую металлическую дверь, помеченную зеркалом Венеры. Обернувшись на пороге, Таня улыбнулась и махнула рукой... и тут охранник в черном мундире грубо толкнул ее в спину. «Держи руки за головой, шалава, – залаял он, – сколько раз говорить?» Франц бросился на выручку, но перед ним вырос другой охранник и с удовольствием ткнул ему в лицо пистолетом: «А вот это видал, падла? С-стоять...» Кровь застучала у Франца в висках, однако бунтовать было бесполезно, и он отступил, вытирая разбитую губу платком. А через минуту и его самого увели через дверь, помеченную мечом Марса.
Следующим пунктом программы явилась «баня», где у Франца отняли одежду, обрили наголо и прогнали сквозь ядовитый, якобы дезинфицирующий душ. Затем ему выдали уродливый мешковатый комбинезон и белье (все скроено из одной и той же грубой ткани красного цвета), а также огромные нестерпимо-вонючие черные сапоги. Охранник провел Франца по длинному коридору, перегороженному в двух местах решетчатыми дверями, и сдал внутренней охране, одетой в мундиры белого цвета.
Беломундирный охранник отвел его в комнатушку со столом и стулом и выдал очередной набор анкет – на этот раз Франц даже не пытался спорить и безропотно взялся за работу. Анкеты имели ярко выраженную криминально-судебную направленность: «Состоял(а) ли под судом за убийство, изнасилование, неуплату налогов? Испытывал(а) ли позыв к преступлению? Были ли проблемы с наркотиками?» После заполнения анкет Франца сфотографировали, дактилоскопировали, и уже через полчаса он входил в камеру 21/17/2, сжимая под мышкой комплект серого постельного белья.
Франц оказался в небольшой комнате с двумя рядами двухэтажных кроватей и проходом посередине. Между кроватями стояли низкие деревянные тумбочки; вдоль прохода выстроились табуретки (на каждой – по аккуратно сложенному комбинезону и паре носков). Под табуретками стояли сапоги. На кроватях спали люди – одни храпели, другие что-то бормотали во сне и ворочались. Какой-то заключенный привстал на локте, бросил над Франца мутный взор и тут же, как подрубленный, упал обратно на подушку. Вонь стояла несусветная, исходящая в основном от наполненного почти до краев бака с мочой и нечистотами, стоявшего у входа. Франц в растерянности озирался по сторонам в поисках свободного места и, наконец, обнаружил две незанятые верхние полки в непосредственной близости от вышеупомянутого бака...
Поток воспоминаний прервался чувствительным пинком в бок – Франц поднял глаза. Над ним стоял их бригадир, урка по прозвищу «Дрон» – жилистый человек лет сорока с гнилыми прокуренными зубами. «Ежели и дальше будешь херово работать, Профессор, огребешь...» – коротко сказал бригадир и, не дожидаясь ответа, вразвалочку удалился. Возмущаться вслух по поводу пинка в бок Франц не стал: ему уже успели объяснить, что с урками лучше не связываться. «Почему херово?» – неуверенно подумал он... Оглядевшись по сторонам, он получил ответ на свой вопрос: между ним и остальными бригадниками лежало метров десять необработанной грядки. Он постарался сконцентрироваться на грибах и некоторое время яростно орудовал совком, поминутно поднимая глаза и проверяя расстояние между собой и ближайшим заключенным. Но увы! – отставание продолжало увеличиваться, хотя и не так быстро, как раньше. Некоторое время Франц работал, не смотря по сторонам, однако получилось еще хуже: через полчаса он опять поймал себя на посторонних мыслях, а расстояние между ним и ближайшим заключенным выросло до пятнадцати метров. К обеду он отставал уже метров на двадцать и выхода из создавшегося положения не видел. За столом заключенные-«мужики» прятали от него глаза (урки сидели отдельно), и даже общительный Оборвыш ни разу к нему не обратился. Франц понимал, что дело плохо, но поделать ничего не мог... к концу дня, несмотря на все усилия, он отстал метров на тридцать. «Только не говори, что тебя не предупреждали...» – негромко сказал Дрон, обернувшись из предыдущей шеренги, когда их гнали с поля домой.