Евгений Бенилов – Человек, который хотел понять все (страница 15)

Несмотря на то, что идеальная организованность жизни Города явно подразумевала единый план, понять конечную цель этого плана Францу не удавалось: ему никто ничего не объяснял, а угадать что-либо по внешним проявлениям было невозможно. Некоторые люди оседали на Первом Ярусе, других поток уносил дальше, и никакой системы в этом не наблюдалось. Иногда следствие приостанавливалось на год или два; потом, без видимой причины, возобновлялось – такая история произошла с неким Таниным знакомым около года назад. Она говорила об этом человеке неохотно (а Франц, видя это, не расспрашивал) – но, похоже, тот был ее предыдущим «партнером». Таня лишь упомянула, что выучила ради него английский (который в досмертной жизни знала плохо).

Шаг за шагом познавая это чудное место, Франц несколько раз возвращался к возможности «второй смерти» (смерти в загробном мире), которую они обсуждали во время их первого ужина в столовой Общежития. По всему казалось, что Таня права: существование смерти действительно вытекало из существования боли и болезней, а последние действительно существовали здесь. Представить себе, однако, что может произойти с сознанием человека после второй смерти, ни Таня, ни Франц не могли, а поэкспериментировать – совершив самоубийство – желания у них, естественно, не возникало. И, кстати, бессознательный страх перед умиранием тоже указывал на принципиальную возможность смерти: иначе зачем бы тот, кто все это придумал, удерживал в человеке инстинкт самосохранения?

Неразъясненной загадкой по-прежнему оставались «дневные». За целый год, проведенный в Общежитии, Таня их ни разу не видела – ни на кухне, ни в столовой, ни в коридорах. А вот Франц – за свои две недели – видел, и при довольно необычных обстоятельствах. Входя однажды в Танину (как ему казалось) комнату, он обнаружил на кровати толстую голую старуху самой отталкивающей наружности… старуха спала. Франц осмотрелся: мебель выглядела как-то непривычно, да и стояла неправильно… это была не Танина комната! Не понимая, как он мог спутать номера и расположение комнат, он погасил свет и на цыпочках вышел.

В коридоре Франц несколько секунд бессмысленно созерцал висевшую на двери табличку с номером 16, а потом прошел до Таниной комнаты (№ 27) и еще раз попытался войти… и опять обнаружил толстую спящую старуху. В замешательстве, доходящем до помешательства, он решил искать убежища в своей собственной комнате… и нашел там сидевшую по-турецки на полу Таню. «Ты что, малыш?» – рассеянно спросила та, не отрывая глаз от лежавшего перед ней рисунка. Франц вылетел пулей обратно и увидел на двери номер 27. После этого все комнаты вернулись на свои места, и никакого продолжения этот сюрреалистический эпизод не имел.

Желая убедиться, что старуха не была галлюцинацией (версия, высказанная Таней), Франц попытался снова проникнуть в 16-ю комнату, однако наткнулся на запертую дверь и с чувством глубокого неудовлетворения отступил. Может, выходя оттуда, он случайно спустил щеколду? Впрочем, вряд ли: проверка показала, что все комнаты на втором этаже Общежития, кроме его собственной и Таниной, были заперты – 16-я не являлась в этом смысле исключением. С сожалением отвергнув идею вскрыть одну из комнат при помощи отвертки (Таня решительно возражала), Франц отступил.

Некоторое время он занимался сборкой радиоприемника – на что его подвигло: а) повсеместное отсутствие этих нехитрых бытовых приборов и б) неожиданное наличие на соседней улице магазина радиодеталей. Решив, что в эфире происходит нечто таинственно-значительное (а иначе зачем скрывать?), Франц вооружился книжкой по радиотехнике из университетской библиотеки и в полтора дня собрал элементарный приемник. Эфир, однако, оказался пуст: ничего, кроме атмосферных шумов, там не было.

Следующей попыткой проникнуть в тайны Страны Чудес явилось Великое Путешествие За Горы. Франц и Таня арендовали автомобиль, нагрузили его канистрами с бензином и поехали, не сворачивая, на запад. Преодолевая непрерывный бунт на борту под лозунгом «Хочу пикник!» (в познавательную ценность экспедиции женская часть экипажа не верила), Франц довел машину до половины имевшихся запасов горючего, после чего волей-неволей остановился. Дорога уходила за горизонт, и они вернулись в Город, удовлетворившись долгожданным пикником, ночевкой на свежем воздухе и составлением карты не особенно интересной придорожной местности.

В общем и целом, эти четырнадцать дней Франц и Таня были счастливы, однако двухнедельная передышка оказалась не перемирием, а затишьем перед боем. 30 мая Таня получила уведомление о возобновлении следствия по ее делу, а 31-го они оба нашли в почтовом ящике по уведомлению о передаче их дел в Прокуратуру Второго Яруса. Срок передачи – завтра, 1 июня.

Явиться им обоим надо было во Дворец Справедливости, комнату 1723.

22. Лифт

По настоянию Тани они выехали загодя – за час до назначенного времени; выехали налегке, ибо брать с собой ничего не разрешалось. Вчера Таня отнесла все свои картины оптом в галерею, а одежду и прочие личные вещи – свои и Франца – со слезами на глазах бросила перед самым уходом в мусорный бак. Оставив двери своих комнат открытыми настежь, они в последний раз проделали путь до Дворца Справедливости и поднялись на 17-й этаж. До назначенного времени оставалось несколько минут – они сели в кресла, расположенные напротив комнаты 1723. «Может, останемся? – в тридцать пятый раз спросил Франц. – Что они нам за это сделают?» – «Неважно, что они сделают, – в тридцать пятый раз отвечала Таня. – Нам самим здесь делать нечего… поверь, я дольше твоего здесь пробыла! Этот мир – бессмысленный и пустой, как кукольный домик». По коридору ходили туда-сюда посетители, секретарши таскали папки с бумагами; шестеренки Первого Яруса крутились, как ни в чем не бывало. «Я бы хотел убедиться в этом сам, – настаивал Франц. – Может, я найду какие-то новые возможности… в конце концов, мне просто интересно!» ­– «Нет здесь никаких возможностей! – Таня покачала головой. – Пошли, малыш, время уже». Она встала и постучала в дверь комнаты 1723.

«Войдите!» – отозвался незнакомый мужской голос.

Комната, где их принимал Адвокат и Следователь, опять изменилась до неузнаваемости. Во-первых, она стала гораздо меньше, а во-вторых, оказалась пуста: ни мебели, ни книг на полу… ни даже человека, который мог бы сказать: «Войдите!» Таня робко взяла Франца за руку. Вдруг раздалось громкое гудение: отсекая выход, с обеих сторон дверного проема выдвинулись металлические створки.

Они были в кабине Лифта!

И прежде, чем они успели среагировать на происходившее, пол дернулся и с ускорением устремился вверх – быстрее, быстрее… Франц обнял Таню за талию, та обхватила его за шею – перегрузка росла, становясь невыносимой. Еще быстрее, еще… шатаясь на подгибавшихся ногах, Франц изо всех сил поддерживал ставшее невероятно тяжелым Танино тело. Затем перегрузка резко поменяла знак – взлетев на мгновение в воздух, а потом рухнув вниз, они с трудом сохранили равновесие. Лифт постепенно затормозил и остановился, двери растворились. Им в лица ударила волна горячего воздуха.

В дверном проеме, широко расставив ноги и держа руку на кобуре пистолета, стоял здоровенный белобрысый детина в странном черном мундире. Он широко улыбался, ощерив длинные желтые зубы.

– Здравствуйте, – неуверенно произнесла Таня.

Улыбка на лице детины расширилась, неуловимо превратившись в оскал.

– Руки за голову! – скомандовал он.

Второй Ярус

1. Камера 21/17/2

Иногда Францу казалось, что самое ужасное здесь – это жара. К обеду столбик термометра, висевший на стене в столовой, забирался выше тридцатиградусной отметки, да и к ужину ниже двадцати восьми не опускался никогда. К ночи температура спадала еще градуса на два-три, однако хуже всего было именно ночью: вонючие испарения от параши и немытых тел делали воздух настолько спертым, что некоторые задыхались. Кашель и хрип будил всю камеру, староста звал охранника – тот, лениво сквернословя, некоторое время наблюдал за задыхавшимся. Согласно правилам, врача звали, когда у больного белел кончик носа; и если охранник решал, что нос розовый, то никто в камере не спал еще два-три часа – пока приступ не кончался сам по себе. Единственным средством против «душиловки» был укол морфия, который и производился заспанным дежурным врачом после окончательного – профессионального – освидетельствования кончика носа.

Франц пока не задыхался, здоровья еще хватало... однако надолго ли? При той пище, которой их кормили, и при тех условиях работы – ответ был очевиден. Рано или поздно душиловкой заболевали все работающие; иными словами, все, кроме урок. Да и питались урки лучше остальных.

– Заключенный 21/21/17/2!

– Я!

– Заключенный 22/21/17/2!

– Я!

– Заключенный 23/21/17/2!

– Я!

– Все на месте, господин Наставник. Разрешите распустить камеру для приготовления ко сну?

А еще здесь было грязно. Грязь проникала всюду – не мусор и не пыль, а какая-то липкая, бесцветная гадость, покрывавшая пол, стены, дверные ручки; столы, стулья, тарелки и ложки в столовой; тумбочки, табуретки и кровати в камере и, конечно, самих заключенных. Грязная кожа зудела нестерпимо, особенно по ночам, однако в душ их водили раз в неделю, а в остальные дни душевая была заперта. Откуда бралась эта грязь?... заключенные понеграмотней считали, что она источается из «естества» этого места и потому должна приниматься естественно.