Евгений Аверьянов – Земля (страница 64)

Я прошёл без вопросов. Даже без формального «назовите себя». В таких местах лишние слова опасны: вдруг за них придётся отвечать.

Внутри пахло воском, бумагой и дорогими тканями. Вот это я запомнил ещё с Земли: где собираются люди, чтобы решать судьбы других, там всегда будет пахнуть чем-то, что должно успокаивать. Мягкие ковры, ровный свет, стены с гербами и резьбой. Удобные кресла. Удобные — для тех, кто любит говорить, а не делать.

Зал был почти полный. Двенадцать родов — это не только двенадцать лиц, это двенадцать разных привычек, двенадцать способов держать спину, двенадцать вариантов улыбки, которая ничего не значит. Слуги шли по краю, не поднимая глаз. Стража стояла у стен так, будто сама стена могла внезапно напасть.

Я вошёл — и всё стало чуть тише.

Не так, чтобы кто-то замолчал демонстративно. Скорее, как когда на стол кладут нож. Разговоры продолжились, но слова стали короче. Смех — слабее. И главное — взглядов стало больше. Не прямых. Проверяющих. Считающих.

Я почувствовал, как пару человек на автомате поднимаются, но тут же осознают, что это будет выглядеть как поклон, и садятся обратно. А кто-то, наоборот, не двинулся, чтобы показать: «я не боюсь». Но у таких обычно в пальцах появляется лишняя напряжённость, и я её вижу лучше любых выражений лица.

Марина шла рядом. В таких местах она держалась уверенно — и это было почти смешно: те, кто привык считать её «причиной проблем», сейчас смотрели на неё осторожнее, чем на меня. Потому что меня они хотя бы понимали: сила, война, смерть. А Марина была другой угрозой. Неприятной для них. Человеческой. Она знала их привычки, их слабые места, их «так принято».

Нина появилась позже. Не вошла — возникла. В углу, где секунду назад было пусто, вдруг появилась тень, и из неё шагнула она. Несколько голов повернулось, но никто не сказал ни слова. Они её боялись иначе: не как меня — не в лоб. Нину боялись потому, что не знали, где у неё глаза.

Я занял место не в центре и не у стены. Так, чтобы всем было неудобно. Чтобы они не могли решить: я здесь как равный или как угроза. Не люблю, когда люди слишком быстро привыкают к удобным схемам.

Глава 23

Первые минуты шли так, как всегда идут первые минуты на подобных собраниях: обмен любезностями, осторожные намёки, попытки нащупать, кто сегодня слабее. И всё это — поверх одной мысли, которую они старались не показывать.

Империя лишилась «императора».

Дважды.

И теперь всем стало внезапно интересно, кто будет следующим.

Один из глав родов — сухой мужчина с лицом человека, который привык говорить правильные слова, — поднялся и с той же правильной интонацией произнёс:

— Прежде чем мы начнём… следует уточнить один момент. Это собрание глав родов Новой Империи. — Он повернул голову в мою сторону, но взглядом меня не зацепил. Смотрел чуть мимо. — Не хотелось бы нарушать традиции присутствием… посторонних.

«Посторонних». Хорошее слово. Тёплое. Безопасное. Им можно назвать кого угодно, не называя настоящей причины.

В зале не стало громче. Никто не поддержал. И никто не возразил. Они ждали, чем закончится. Ждали, как всегда.

Я не ответил сразу. Просто посмотрел на него — спокойно, без угрозы. Пусть сам услышит тишину между нами.

— Если тебя успокоит, — сказал я, — я не пришёл за креслом. И не пришёл за титулом. Я пришёл закрыть войну.

Слова были простые, но эффект заметный. Потому что «закрыть войну» — это не то, что обычно говорят на советах. На советах говорят: «урегулировать», «обсудить», «пересмотреть». А я сказал по-человечески.

Мужчина чуть кивнул, будто принял это как компромисс. И сел. Он сделал свою попытку. Теперь мог потом говорить: «я возражал».

И тогда поднялась Марфа Васильевна.

Она не встала резко. Она просто поднялась так, что зал сам замолчал. Без команд. Без угроз. Вот что такое власть, когда она настоящая: людям не нужно объяснять, что надо молчать. Они молчат сами.

— У нас нет времени на ваши привычные танцы, — сказала она. Голос у неё был не громкий. Просто такой, что его слышно даже тем, кто притворяется глухим. — Империя лишилась власти. Вчера — по факту. Сегодня — юридически. Завтра, если мы продолжим играть в титулы, она лишится и городов.

Она обвела взглядом зал — и взглядом этим можно было прибить к стене.

— Первый император… Романовский… недееспособен.

Слова упали, как камень в воду. В зале кто-то шевельнулся, кто-то поправил рукав, кто-то вдохнул слишком глубоко. Вопросов не задали — потому что боялись услышать ответ.

— Чернов, — продолжила Марфа, — мёртв.

Вот тут уже послышался шум. Не голоса — дыхание. Кто-то пробормотал что-то, кто-то перекрестился по старой привычке. Кто-то сделал вид, что это его не касается, но я видел, как у него дрогнули пальцы.

— Следовательно, — Марфа сделала паузу, — мы выбираем нового правителя.

И вот тут они ожили.

Они начали говорить одновременно, будто их держали на поводке, а поводок отпустили.

— Мой род держал границы…

— У нас армия…

— Мы строили дороги…

— Мы всегда были опорой…

— По праву старшинства…

— По праву силы…

— По праву крови…

И всё это — в один голос. Без смысла. Слишком быстро. Слишком жадно.

Я молча наблюдал и чувствовал, как у меня внутри поднимается усталость. Не от шума. От того, насколько это жалко.

Марфа выдержала ровно столько, сколько нужно, чтобы показать всем: она дала им шанс. И потом рявкнула так, что даже стены отозвались:

— А ну заткнулись все! Устроили тут базар!

Тишина упала мгновенно. Словно кто-то выключил звук. Вот это мне понравилось. Не её грубость — результат.

Марфа шагнула вперёд, опёрлась ладонями о край стола и наклонилась.

— Где были ваши амбиции, когда Чернов захватывал власть?! — спросила она.

И снова тишина. Но уже не удобная. Неловкая.

Кто-то попытался открыть рот, потом закрыл. Кто-то пробормотал:

— Обстоятельства…

— Мы не знали…

— У нас не было возможности…

Марфа кивнула, будто услышала.

— Вы проявили характер, когда приняли нового императора и его правила, — сказала она. — И не потому, что он был достоин. А потому, что вы его боялись.

Она ударила ладонью по столу — не сильно, но достаточно, чтобы звук разошёлся.

— Как может трус править империей? Куда придёт народ, которым управляет трус?!

Кто-то дёрнулся на слове «трус», будто его ударили по лицу. И это было правильно. Потому что Марфа говорила не про одного Чернова. Она говорила про весь зал.

Один из глав родов — молодой, гладкий, с лицом человека, которому всю жизнь открывали двери — не выдержал. Он повернулся ко мне и произнёс, тщательно подбирая тон:

— Для чего нас здесь собрали тогда, если кандидат в императоры всего один?

И в этом «всего один» было всё. И страх. И попытка переложить ответственность. И попытка сделать меня тем, кого можно потом обвинить.

Марфа даже не посмотрела на него.

— Кандидат не один, — сказала она. — Я выдвигаю свою кандидатуру.

Зал замер.

— А Игорь, — продолжила Марфа, и тут уже посмотрела на меня, — здесь в роли независимого наблюдателя. Его город станет союзником империи. И это будет союз. Не вассалитет. Не подчинение. Союз.

Слово «союз» зашевелилось в зале. Оно звучало хорошо, но опасно. Потому что союз означает равных. А они привыкли к пирамиде.