Евгений Астахов – Император Пограничья 31 (страница 10)
Месторождение было решено назвать по двум ближайшим деревням: Белозерско-Чубовское.
Обе деревни находились на одинаковом расстоянии от залежи и теперь навсегда попали в бумаги, которых ни один их житель не прочтёт, но всё же сможет гордиться. Наверное.
Мартын усмехнулся первым.
— А управляющему-то, выходит, шиш с маслом.
Формально он был прав. Управляющий привёл их к откосу, оказавшемуся пустышкой, а нефть отыскалась под чужой землёй, и по всем правилам неудачнику теперь не причиталось ни копейки.
Про договорённость Вельскому рассказали ещё перед отъездом, иначе он бы и не подумал считать чужое. Зная государя, он не сомневался, что свои три процента управляющий получит полностью, ведь без него эту нефть могли и не найти. Уговор есть уговор… Вельскому в своё время достался хозяин, который стал бы менять договор задним числом, и разницу он выучил на всю жизнь.
— Вот и посмотрим, — Вельский потянулся за картой. — Записывай точки, Мартын. Не зевай.
Докладывал он через магофон, но без торжества в голосе, как о чём-то само собой разумеющемся.
Месторождение есть, оно большое, границы обойдены, места для первых скважин намечены. Однако само месторождение было лишь половиной дела: вокруг него ещё предстояло построить целый промысел, причём на пустом месте. Понадобятся дорога, жилой посёлок на полтысячи человек, вода, склады, ёмкости под сырую нефть, охрана от Бздыхов, кузня и лазарет.
Считал он всё это уже не как разведчик, сдающий находку и уходящий на новый участок, а как будущий хозяин, которому здесь и строить, и потом за всё отвечать.
Буровые установки тронутся не раньше, чем на месте подготовят площадки и наладят снабжение бригад, так что первой нефти следовало ждать не этой осенью и вероятно не этой зимой.
Главного это, впрочем, не отменяло. С этого дня у Угрюма была полностью своя нефть на Волге, не купленная, не выторгованная у соседа и не поделённая пополам с союзником.
Оставалось последнее, и Вельский доложил и об этом, потому что умалчивать о неудобном не привык. До Волги отсюда чуть больше тридцати километров, вывезти нефть к реке труда не составит, но самый выгодный путь оттуда ведёт вниз по течению, к астраханскому порту и бакинским заводам. Поэтому вся нефть нового промысла попадёт в тот же торговый поток, что и остальное сырьё Содружества.
В магофоне помолчали.
— Картографируй тщательно, — спокойно ответил Прохор. — Куда девать нефть, я решу сам.
Караван встал у портовой станицы на левом берегу семнадцатого августа, и на дощатом причале меня уже ждали. Хвалынск, Вольск, Камышин и Ахтубинск мы прошли без единой бумаги и без единого разговора, потому что хоть соглашений с этими княжествами у меня и не имелось, они и не требовались. Помешать мне они не смогли бы при всём желании, в отличие от Саратова с Царицыном.
Человек стоял в стороне от местных работяг, под навесом для мешков, и грузчики обходили его по дуге.
— Гармаш Никандр Антипович, войсковой писарь Кубанского Коша, — представился он и снял кубанку[1], не отводя при этом взгляда. — Прошу простить, что отнимаю у вас время, Ваше Высочество.
Это был худой, жилистый человек лет пятидесяти, в тёмном чекмене[2] без единого украшения. На нём не было ни серьги, ни браслетов, ни оружия напоказ. Лишних слов он тоже на ветер не бросал.
Должность звучала скромно, и обмануться ею мог только человек, никогда не имевший дела с казаками. Войсковой писарь ведал канцелярией Коша, хранил войсковую печать и архивы, вёл все дипломатические отношения с чужими, имея право говорить за атамана. В европейском княжестве такого человека называли бы канцлером и сажали по правую руку от правителя.
— Слушаю вас.
— Кондрат Лукьянович, кошевой атаман, приглашает Великого князя к нам в гости.
— По какому делу?
— О деле атаман скажет сам, — ответил он без тени смущения, — но ради простой любезности войскового писаря не посылают. Мне лишь велено передать, что разговор важен и касается вас обоих.
Я смотрел на реку за его плечом и размышлял.
Кубанский Кош на юге не был ватагой оборванцев, промышляющей дубиной и топором на чужих дорогах. У казаков было своё тренированное войско, свои нефтяные промыслы и полная независимость от чьей бы то ни было власти. Такой сосед на пороге чужой войны может сыграть важную роль. Значит, звали меня не из любезности, а чтобы что-то предложить или наоборот попросить об услуге. Выходило, что ехать надо, и удержать меня могла только спесь. Великому князю не пристало срываться по зову казачьего атамана, вот этой невместностью Чепига и рисковал, но рисковал он с расчётом: откажись я, и отказ сошёл бы за ответ.
— Долго вы меня здесь караулили?
— Четвёртый день.
Вот это было интереснее самого приглашения. Мои суда прошли границу Царицын несколько дней назад, а до Кубани отсюда далеко, и весть по обычным каналам не могла обогнать караван. Однако смогла.
Взлетели с палубы, и через полтора часа под нами была Кубань
Вертолёт я вёз с собой на отдельной барже вместе с запасом топлива и двумя механиками ради сохранения мобильности, которая так важна, когда твои земли начинают растягиваться во все стороны, точно цветастое одеяло. Соседи возили на своих зерно и получали за него деньги; я возил на своей транспорт и получал за него дополнительное время.
Гармаша я взял с собой, и всю дорогу он просидел, выпрямившись, глядя перед собой и не задав ни одного вопроса. Заняв место у круглого окна, которое пилот по какой-то причине звал блистером, я думал о своём. Скальд тоже молчал, что для него было неслыханным делом. Впрочем чудо это не продлилось долго.
Следующие несколько километров ворон молчал.
За полчаса до посадки степь сменилась зеленью, потом под крылом легла вода, и Новая Сечь открылась вся сразу, от вала до пристаней.
Чепига встретил меня у ворот и сперва о деле не сказал ни слова.
Взяв меня под локоть, он повёл показывать хозяйство, и часа полтора я слушал человека, умеющего говорить долго и не сказать при этом ничего конкретного. Мне показали войсковой арсенал, где вдоль стен стояли промасленные карабины, а в углу под рогожей лежали пулемёты, то есть то, чего в казачьем арсенале иметься не должно было. Показали мастерские и трактир. Показали затон, где на воде покачивались лодки с задранными носами, и бондарню, в которой сколачивали бочки не под рыбу, а под нефть. У бондарни атаман задержался дольше всего.
— И много у вас нефти?
— А ты покупаешь или пошлину считать будешь?
— Пока спрашиваю.
— Тогда пока мало, — Чепига забрал ус в кулак.
От ответа он ушёл вполне открыто. Я не стал настаивать. Бондарню он показал не случайно, но к делу намеревался перейти на своих условиях.
С обхода мы вышли к площади, где рубились молодые казаки.
Дрались они всерьёз. Шашки были боевые, не затупленные, как в армейской фехтовальной традиции, и не деревянные, и оба бойца уже успели задеть друг друга: у одного темнела рубаха под мышкой, у второго кровь шла от брови по скуле и капала на воротник. Никто их не разнимал. Плотно сомкнувшийся круг свистел и подсказывал, и по этим выкрикам было слышно, что смотрят здесь не на раны, а на технику.
— Хорошо рубятся хлопцы, — Чепига следил за кругом с явным удовольствием. — А ты сам-то, князь, фехтуешь?
— Доводилось брать меч в руки, — отозвался я ровным тоном.
— Рукоятью к себе, надеюсь?
Он посмотрел на меня искоса, и взгляд этот к добродушной болтовне во время обхода отношения не имел.
— Так, может, выйдешь? Молодёжь поучим, как правильно рубиться. А то они у меня шашками машут, как дровосеки.
Круг замолчал раньше, чем я успел ответить.
— Выйду.
Я протянул руку, собрал сталь из чистой энергии, из самой идеи металла, своим Талантом и тут же дал ей форму: клинок длиной в семьдесят пять сантиметров, слабый изгиб, простой эфес без гарды, вес по руке. На солнце он блеснул, как всякая другая шашка, и охнули казаки именно поэтому. Светящийся морок заклинаний здесь видели, и не раз. Настоящую сталь из пустого воздуха — нет.
Двое в задних рядах немедленно заспорили, можно ли такую шашку унести с собой, если хозяин её обронит.
Чепига обошёл меня и кивнул на пояс, где висел Фимбулвинтер.
— А чего не им?
— Тогда боя не получится, Кондрат Лукьянович. Ты потеряешь хорошую шашку.
Я выдержал паузу ровно такой длины, какая требовалась.
— И жизнь.
— Вот за это городских и люблю, — сказал Чепига. — Вежливые.