Евгений Астахов – Император Пограничья 31 (страница 12)

Далее, низовой рубеж Кош обороняет своими людьми и за свой счёт. Если их не станет, мне придётся закрывать этот рубеж своими полками, которых и без того не хватает на всё. Была ещё одна потеря, которую за этим столом учитывал только я. Бездушных на свете меньше не становится, а людей, способных встать против них с оружием, всегда будет меньше, чем нужно. Каждый казак, которого я положу в степи ради собственного удобства, не встанет на стену, когда придёт время встретиться с Тем-кто-за-Гранью. Эту арифметику я понимал твёрдо.

Вот и выходило, что я мог перемолоть Кош, а потому мог позволить себе договориться.

Он налил себе, выпил и поставил чарку донцем вверх.

— А теперь слушай, князь, чего я тебе ещё скажу. Могу ведь не только дома сидеть. Могу вывести под твою руку три тысячи казаков, и не какой-нибудь сброд, а таких бойцов, каких ты сегодня на площади видел.

— Ты вроде говорил, что Кош на эту войну идти не хочет? — я вопросительно вскинул бровь.

— А я его настойчиво попрошу, — ничуть не растерялся собеседник.

— И что же Кош хочет за такое содействие?

— Долю, — сказал он это буднично, тем же голосом, каким торговался бы за тару. — Навечно закрепи за нами часть портовых доходов в Астрахани и отдай землю в дельте.

Просьба была потрясающе наглой и хорошо просчитанной.

— Благодарю, Кондрат Лукьянович. Не нужно.

— Мало ли, — начал он. — Сабель у астраханского князя тоже будет немало, он же не просто так повсюду ездит…

— Угрюм справится своими силами.

Голос у меня не изменился, потому что любой нажим здесь только испортил бы дело.

— Мне неважно, сколько у противника сабель. Просто придётся выкопать больше могил.

В курене стало тихо.

Формально это был вежливый отказ, а подтекст мы прочли одинаково. Если Кош примет мои условия, а потом всё же встанет за Вадбольского, то его не спасут никакие сабли. Пояснять это было незачем, и паузы хватило с избытком.

Чепига крякнул, поскрёб бритую голову и засмеялся. В этом смехе впервые за вечер не было ни капли игры.

— Ну не хочешь и не хочешь, — сказал он, отсмеявшись. — Мне же дешевле. На одном овсе для этакой оравы разориться можно.

Писарь возник в дверях сразу; судя по всему, с самого начала разговора он ждал за дверью.

Он положил на стол лист, на котором ровным мелким почерком уже были выписаны три пункта, а оговорка про Астрахань повторяла мои слова дословно. Я расписался. Гармаш достал войсковую печать, посмотрел на атамана, дождался кивка и приложил её сам.

Круг, без которого атаман будто бы не мог ничего решить, созвать забыли.

Улетал я в тот же вечер, потому что ночевать в Сечи мне было некогда. Провожали шумно, с песней и пальбой в небо, и Чепига на прощание сгрёб меня в объятия, способные переломать рёбра человеку послабее.

Итог я подвёл уже в воздухе, над погасшей степью.

Заплатил я за всё это ноль.

Снижение пошлины обойдётся мне потерей дохода только после победы; без Астрахани распоряжаться ею я всё равно не смогу. Сталь пойдёт за деньги. Расходы на школу уже заложены в бюджет будущего года независимо от казаков. Сегодня я не расстался ни с рублём, ни с одним человеком.

Взамен моя победа стала выгодна самому Кошу. Проиграю я, и казаки не получат ни пересмотренной пошлины, ни поставок, ни мест в школе, а хлопцы, которых атаман уже видел будущими буровыми мастерами, останутся неумахами. Я не купил обещание нейтралитета, а связал все будущие выгоды Коша со своей победой.

Войну с Астраханью я ещё не начинал, а Вадбольский уже не получит три тысячи конных бойцов.

Душа радуется, когда врагу плохо…

[1] Кубанка — низкая, укороченная папаха цилиндрической формы.

[2] Чекмень — верхняя мужская одежда в переходной форме между халатом и кафтаном.

Глава 5

Дождь над Версалем шёл третий день, и парк под окнами кабинета почернел от воды.

Герцог Хильдеберт VIII Меровинг ждал соединения, стоя у окна. В голове его крутились две даты, и обе означали поражение: дважды главы Бастионов сходились, чтобы поднять Арбитров против великого князя Угрюмского, и дважды он выходил сухим из воды.

Законный ход был испробован и оба раза кончился ничем, поэтому настало время пойти иным путём.

Куда хуже было другое, хотя герцог признавался в этом лишь самому себе: он не знал, чего стоит Платонов. Последний раз Угрюм сходился с равным себе в войне против Ярославля и Костромы, а всё случившееся позднее в Париже считали усобицами, в которых против великого князя не выходил никто крупнее мелкого воронежского князька с дружиной. Ни одна армия не заставила его выложить на стол всё, что у него есть. Был, конечно, Абсолют, но глупо равнять Бездушного с человеком. Значит, настоящей мерки не существовало, а идти против человека с неизвестными возможностями Хильдеберт считал занятием для безрассудных игроков, к которым он себя не причислял.

У ювелиров на такой случай есть простое правило: прежде чем пускать металл в работу, с него снимают пробу. Пробу следовало снять и здесь, причём чужими руками, потому что за открытое вмешательство Парижа совет глав спросил бы строже, чем за два проваленных голосования.

Подходящий человек объявился сам и на редкость вовремя.

Услышав от секретаря, что Берлин на линии, Меровинг вернулся к столу. Магофон зашуршал.

— Я вас слышу, — отозвался Альбрехт тяжёлым голосом.

Справа щёлкнула вторая линия.

— Астрахань, Ваша Светлость, — доложил секретарь и вышел.

— Ваши Светлости, добрый вечер. С вами говорит князь Аксентий Вадбольский. Благодарю, что согласились меня выслушать. Ваше внимание делает мне честь.

— Добрый вечер, князь, — сухо ответил Меровинг.

Вадбольский оставил Габсбургу время для ответной любезности, но Альбрехт промолчал, и князь так же учтиво перешёл к делу.

— Княгиня Одоевская дала мне понять, что крах Платонова, нашего общего врага, вам обоим не безразличен, — начал он. — Иначе я не стал бы отнимать у вас время.

Дальше он изложил своё положение коротко и по-деловому, будто читал сводку. Денег он собрал больше, чем рассчитывал, и соберёт ещё. Хорошего боеспособного войска, способного дать отпор наглому мальчишке, у него нет. Единственное войско, которое можно серьёзно усилить его за деньги, стояло на Кубани: вольные казаки, никому не подданные и никому не обязанные. Однако с поездки он вернулся и без отказа, и без согласия. Зная кошевого атамана, тот протянет с ответом до последнего, потому что промедление ему выгодно — оно позволит задрать цену его бойцов ещё сильнее.

Хильдеберт отмечал про себя, что слово «казаки» астраханец растолковал отдельно, словно боялся, что слушатели его не поймут. Француз был уверен, что Альбрехт сейчас внутренне скрипел зубами. Ненужных пояснений тот не любил, усматривая в них недооценку собственного интеллекта.

— Значит, наш общий друг ищет войско, а не безопасную гавань, — произнёс Габсбург, обращаясь не к астраханцу, а к Меровингу. — Тот, кто ищет войско, уже решил драться. Это хорошо.

— Решить и выдержать — разные вещи, Альбрехт. Меня больше занимает, хватит ли уважаемому князю решимости дойти до конца.

— Спросим?

— Зачем? Он ответит «да». В его положении иначе не отвечают.

Магофон донёс медленный вдох Вадбольского. Хильдеберт не сомневался, что князю неприятно слушать, как его обсуждают в третьем лице, будто его нет на линии. Однако астраханец не вмешался: суетливый начал бы перебивать, обиженный отключился бы, а этот сидел за три тысячи километров и терпеливо ждал, чем кончится обсуждение его самого. Ни одного оскорбления при этом не прозвучало. С ним и не думали обходиться грубо, его просто оценивали вслух, как вещь перед покупкой.

— И ещё одно: не бросит ли он всё на полпути, — голоса Габсбург не понижал. — Робкие духом иногда садятся на теплоход и просыпаются в Персии.

— Уходят те, кому есть куда уйти. У князя Вадбольского в дельте лежит всё, что составляет ценность: порт, промысел, дом, дети. Отдельно от Астрахани он не князь, а пожилой господин с чемоданом.

— Тогда он будет драться, — согласился берлинец.

— Слабый князь в Астрахани долго не продержался бы. Уважаемый князь до сих пор на месте, и этого мне достаточно, — Меровинг наконец отвернулся от окна. — Степная орда, Восточный каганат и собственные купцы испытывают его на прочность не первый год. Я склонен считать, что решимости хватит.

— Хорошо, — Габсбург сдался быстрее обычного. — Князь Вадбольский, мы дадим вам денег.

Названная Хильдебертом сумма вдвое превышала всё, что Аксентий Евдокимович вытряс из должников за три недели разъездов.

На линии стало тихо.

— Что вы хотите взамен? — астраханец выговорил это медленно.

— Войну.

— И?

— И ничего больше, — Меровинг поднял бокал с водой и посмотрел сквозь него на свет. — Ни доли в порту, ни вашей земли, ни торжественных клятв, ни компенсации после победы. Воюйте на здоровье.

Собеседник ответил не сразу, и осторожность Вадбольского понравилась Меровингу: князь понимал, что деньги без условий предлагают неспроста.

Причина была проста, но вслух её называть не следовало. Условия ставят тому, кто, по расчёту, доживёт до их исполнения. Во всех исходах, которые просчитал Хильдеберт, Вадбольский погибал раньше, чем наступало время выполнять условия, поэтому ставить их не имело смысла. В этом состояла вся щедрость Парижа и Берлина.