Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 28)

Рядом с ним сидел на камне послушник.

Семнадцатилетний юноша с бледным лицом и тёмным пятном на животе, которое расползалось по серой ткани рубахи, несмотря на повязку. Один из тех, кого забрали ещё из Минска: толковый парнишка, криомант, способный держать прочный барьер, что для его возраста и ранга считалось достижением. Фельдшер осмотрел его, покачал головой: «не жилец», и собирался распорядиться об эвакуации в трапезную. Однако послушник перехватил его за рукав и попросил тихим голосом, в котором не осталось ни страха, ни надежды:

— Посадите меня к бойнице. Стоять не смогу, а барьер ещё удержу.

Фельдшер замер. Посмотрел мальчишке в лицо и увидел то, что видят только медики и священники: заострившиеся черты, тускнеющий взгляд и спокойствие человека, который уже всё про себя понял. Послушник смотрел на него прямо, без мольбы, без страха, и в этих глазах читалась единственная просьба, которую фельдшер не имел права отклонить. Оба знали, чем закончится ближайший час, и оба молчали, потому что слова отняли бы у парня последнее, что у него оставалось: возможность умереть полезным.

Его посадили, прислонив спиной к зубцу, подложив под поясницу свёрнутый плащ, чтобы тело не съезжало по камню. Рядом с ним встал рыцарь с мечом, прикрывая мальчишку от когтей, тянувшихся снизу. Послушник поднял руки и выставил перед бойницей барьер, перекрывший проём ровной голубоватой плоскостью. Трухляки, лезшие по стене, бились в него, скребли когтями по магической поверхности, и барьер стоял.

Рыцарь, стоявший рядом, не засекал время. Он не знал, сколько прошло — пять минут, десять или пятнадцать. Просто в какой-то момент голубоватая плоскость мигнула и погасла, как гаснет свеча, когда догорает фитиль. Руки послушника упали на колени, голова склонилась на грудь, и тело обмякло, сползая по камню вбок.

Воин опустил взгляд и увидел закрытые глаза, запрокинутое лицо и ладони, ещё хранившие голубоватый отсвет угасшего заклинания. Мальчишка выглядел так, словно просто заснул после тяжёлой смены в конюшне. Только ткань плаща насквозь пропиталась алым, и грудь не двигалась. Рыцарь стоял над ним и чувствовал, как что-то внутри рвётся, медленно и необратимо, потому что этот молодой парень сидел здесь, умирая, и держал барьер, пока смерть не забрала его целиком, а он, взрослый мужчина в полном доспехе, стоял рядом и ничего не мог с этим сделать.

Горло перехватило, руки задрожали, и дрожь эта была уже не от усталости. Воин вцепился в рукоять меча обеими руками, стиснув пальцы до хруста в суставах, и с криком обрушился на ближайшего Трухляка с яростью, от которой потемнело в глазах, развалил тварь от плеча до пояса одним ударом, развернулся и ударил следующую, и следующую, и перестал считать, потому что считать было нечем. Разум захлестнуло горькой ослепляющей злобой, выжигавшей усталость, боль и страх. Соседний рыцарь подхватил этот порыв и швырнул огненный шар в гущу карабкающихся тел. Вслед за ним ударил третий, и ещё один, и участок стены, где секунду назад гас барьер мёртвого мальчишки, вспыхнул огнём и сталью, потому что рыцари вокруг поняли, что произошло, и отреагировали единственным способом, который знали.

Его хриплый, рваный вопль, в котором не было слов, только ярость и горе, спрессованные в один звук, перекрыл шум боя, и этот крик подхватили. Он покатился по стене от зубца к зубцу, от рыцаря к Стрельцу, от ветерана к послушнику, и через несколько секунд над монастырём стоял сплошной рёв сотен глоток, от которого Трухляки у подножия стен замерли на мгновение, словно даже их мёртвые тела ощутили то, что несла в себе эта волна.

Люди на стенах бились за саму жизнь и за всё, что она несла с собой, презирая копошащуюся чёрно-белую массу, и в их глазах горело то, чего ни один Трухляк и ни одна Стрига не могли понять. Живые. Израненные, измотанные, потерявшие друзей и братьев за этот бесконечный день. Способные чувствовать боль утраты, способные скорбеть и ненавидеть, и именно это делало их сильнее тварей, которые не умели ничего, кроме как жрать и лезть вверх по камню.

Ни одна тварь из тёмного леса не способна была понять, почему измотанные люди за каменной преградой до сих пор не сломались. Бездушные потому и назывались Бездушными, а люди на стене несли в себе то ослепительное пламя, что нельзя вырвать когтями и нельзя поглотить.

Фон Ланцберг кричал вместе со всеми. Стоял на галерее и кричал, запрокинув голову, и крик рвался из горла, надрывая голосовые связки, потому что маршал тоже был живым, и душа его рвалась вниз, на стену, выжечь тварей от края до края, испепелить сотни немёртвых тел одним ударом, сжечь весь проклятый лес на горизонте, чтобы не осталось ничего, кроме праха и тишины. Резерва, мощи, как и желания, хватило бы с избытком. Зато опыт командира, холодный и безжалостный, говорил, что Бездушные ещё не показали всего, что прячется за безмолвными деревьями, и маршал, потративший резерв на вспышку ярости, не сможет ответить, когда придёт настоящий удар. Поэтому Дитрих стоял на галерее, и единственным, что он мог себе позволить, был этот рёв, в который он вложил всё, что скопилось за день: ярость, горечь, бессилие и лицо мальчишки с полуоткрытыми глазами, устремлёнными в небо, которого тот уже не видел.

К половине девятого вечера штурмы стихли.

Трухляки отхлынули от стен, словно невидимая рука потянула их назад, к лесу. Стриги, ещё кружившие поодаль, одна за другой развернулись и побрели на северо-восток, покачивая уродливыми головами, и через двадцать минут пространство перед монастырём опустело. Осталось только поле мёртвых тел, вонявшее разложением.

Никто из защитников не издал радостного крика, потому что каждый понимал, что сражение ещё не закончилось. Бездушные не имели привычки отступать, а значит, за ними появилась достаточно разумная воля, способна усмирить бездумные инстинкты чудовищ.

Гарнизон использовал каждую минуту передышки. Геоманты, покачиваясь от магического истощения, стягивали разошедшиеся швы каменной кладки, выращивали заплаты на месте выбитых блоков, поднимали обрушившиеся секции баррикады у восточного пролома. Фельдшер метался между ранеными с аптечкой, из которой осталось немногим больше, чем марля и стеклянный пузырёк обеззараживающего состава. Крохи патронов пересчитали и распределили по огневым точкам: каждый автоматчик получил по полтора магазина, и сержант Долматов, раздававший боеприпасы, делал это с лицом человека, отмеряющего последнюю горсть зерна.

Послушники, отмывая руки от ядовитой чёрной крови, вырезали Эссенцию из тел убитых тварей, сваленных у подножия стен. Работа была мерзкой и опасной: кровь Бездушных обжигала кожу, вызывая волдыри, а пары над рассечённым телом дурманили до тошноты. Мальчишки обматывали руки тряпками, зажимали носы и ковырялись в бурой плоти, выламывая ценные кристаллы, каждый из которых мог вернуть рыцарю на стене хотя бы горстку энергии. Несколько послушников уже заработали ожоги, и фельдшер, увидев их красные вздувшиеся ладони, выругался сквозь зубы на языке, которого Дитрих не знал.

Отдельно раздали луки. Стрелы и тетивы хранились в монастырском арсенале наравне с клинками, потому что стрельба из лука входила в программу обучения: полезный навык для рыцаря, действующего в Пограничье, где патроны считали, а оперённый кусок дерева с железным наконечником ничего не стоил. Лучники встали между огневыми точками, растянувшись по периметру стен, и принялись проверять тетивы, пристреливаясь к ориентирам.

Дитрих обходил стены.

Маршал шёл от участка к участку, останавливаясь у каждой группы бойцов, и для каждого находил слово. Молодому рыцарю с перевязанным плечом он сказал: «Блаж, твой отец тобой бы гордился». Стрельцу из отряда Долматова, сидевшему на ящике с пустым магазином, кивнул и положил руку на плечо. У восточной баррикады, где геоманты латали стену, остановился, окинул взглядом измотанных бойцов, сидевших и лежавших вдоль внутренней кладки, и произнёс преувеличенно громко, чтобы слышали все:

— Братья, где же мы их всех хоронить-то будем⁈

Несколько рыцарей подняли головы. Кто-то хмыкнул. Кто-то усмехнулся, криво и невесело, но всё-таки усмехнулся. Один из Стрельцов, молодой парень с копотью на лице, фыркнул и ответил:

— Компостную яму выроем, маршал. Удобрение будет что надо.

Дитрих позволил себе улыбку. Короткую, жёсткую, без тепла, предназначенную только для того, чтобы люди на стене увидели: их командир стоит, шутит и никуда не собирается. Этого хватало. Маршал понял давно, что в осаде половину работы делает твоё присутствие, а не приказы. Человек, видящий командира живым, собранным и способным пошутить, верит, что утро наступит, даже когда сам он в этом сомневается.

Из семисот защитников боеспособных оставалось меньше шестисот. Раненых набралось больше, чем убитых, и маршал предпочитал эту пропорцию обратной, хотя каждый раненый означал одним человеком на стене меньше. Магические резервы у двух третей рыцарей лежали на самом дне, и маршал наблюдал, как послушники с обожжёнными руками бегом несут наверх кристаллы Эссенции, ещё тёплые от тел, из которых их вырезали.

Фон Зиверт появился на галерее северной стены, когда Дитрих стоял у бойницы, глядя на тёмную полосу леса.