Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 27)

Стрига появилась из-за завала тел у основания баррикады. Уродливая башка поднялась над гребнем, за ней потянулось массивное тело, покрытое грязными пластинами, и тварь начала протискиваться через щель между обломками стены, цепляясь шестипалыми лапами за камни. До неё было метров тридцать, и Стрига лезла прямо на Вернера, не обращая внимания на автоматные очереди, хлеставшие по её панцирю и высекавшие искры.

Саксонец выстрелил. Штуцер грохнул, приклад толкнул его в плечо, и пиромант качнулся назад, но устоял. Пуля ударила Стригу в грудь, чуть левее центра, и хитиновая пластина лопнула с влажным треском, обнажив серую ткань под ней. Вернер выстрелил снова из второго ствола. Попал туда же, в пробитую брешь, и Стрига дёрнулась, замедлилась, выпустив один камень из когтей. Третий выстрел из последнего ствола вошёл в цель, и тварь обмякла, сползла по стене вниз и рухнула на кучу мёртвых Трухляков, подняв облако чёрной пыли.

Вернер опустил штуцер. Дитрих стоял в пяти шагах и видел, как саксонец смотрит на собственные руки, сжимающие деревянное цевьё и стальной затвор, так, словно обнаружил у себя лишнюю пару конечностей. Годами рыцарь убивал огнём, магическими хлыстами и барьерами, а когда огонь кончился, оказалось, что кусок металла и порох прекрасно делают ту же работу. Вернер поднял глаза на Долматова. Сержант молча кивнул и перешёл к следующему рыцарю.

Маршал наблюдал, как Долматов обходит позиции, раздавая штуцеры и повторяя одни и те же слова, подгоняя их под каждого. Одному рыцарю показывал, как упереть приклад в изгиб плеча, чтобы отдача не сбивала прицел. Другому объяснял, что передёргивать затвор нужно резко, одним движением, иначе гильза застрянет. Третьему, совсем молодому бойцу, у которого тряслись руки, Долматов положил ладонь на плечо, сказал что-то негромкое, чего Дитрих не расслышал, и парень перестал дрожать, вставил патрон и повернулся к парапету.

К семи вечера пулемёты замолчали. Через некоторое время Долматов нашёл маршала. Пороховая копоть на лице сержанта загустела, смешавшись с потом, и только глаза оставались прежними: цепкими, спокойными, оценивающими каждый куст как потенциальное вражеское укрытие.

— Маршал, докладываю по боеприпасам, — произнёс сержант ровным голосом. — Автоматных патронов осталось на час экономного огня. Штуцерных по три-четыре десятка на ствол, если считать с тем, что я раздал вашим парням. Пулемётные ленты кончились полностью. Миномётных мин осталось одиннадцать штук, из них три специальных, с Дымянкой.

Подкрепление, переброшенное из гарнизона Посада утром, привезло запас, рассчитанный на сутки боя. Непрерывный огонь многих часов сожрал всё.

Сержант помолчал, давая маршалу переварить цифры, и добавил:

— После этого, маршал, у нас останутся только ваши мечи и наши топоры.

Фон Ланцберг принял доклад кивком. Он посмотрел на север, где в сумерках угадывалась чёрная полоса леса, из которого продолжали выходить Трухляки, и мысленно пересчитал оставшиеся ресурсы. Шестьсот рыцарей, из которых полноценный магический резерв сохранили человек сто пятьдесят. Сотня Стрельцов с патронами на час. Клинки, физическая сила и каменные стены, державшиеся пока что на упрямстве геомантов, латавших трещины после каждого нового штурма.

— Экономить, — приказал Дитрих. — Автоматный огонь только по Трухлякам, на Стриг не тратить попусту. Одиночных Трухляков на стенах встречать клинками. Миномёты молчат до моей команды. Одиннадцать мин я потрачу тогда, когда это будет иметь значение, а не сейчас.

Долматов козырнул и ушёл передавать распоряжения. Маршал остался стоять, слушая, как за стенами, хрустит мёрзлая земля под сотнями мёртвых ног, продолжающих идти к монастырю.

Глава 10

Около половины восьмого вечера Дитрих отдал приказ, которого надеялся избежать до последнего: отправить в бой послушников.

Мальчишки пятнадцати-семнадцати лет, с утра таскавшие кристаллы Эссенции по стенам, подносившие воду рыцарям и перевязывавшие раненых. Некоторые умели ставить вспомогательные барьеры, большинство едва справлялись с базовыми заклинаниями. Их каждый день учили обращаться с мечом, а остальное время занимали развитие магического дара, медитация, молитвы и уход за лошадьми. Копьё пока что давалось им проще, и в оружейной монастыря хранились полсотни учебных копий с тупыми наконечниками, предназначенных для тренировок во дворе. Дитрих приказал раздать боевые.

Гольшанский, передавший распоряжение, посмотрел на маршала так, словно хотел что-то сказать, и промолчал. Поляк знал арифметику не хуже Дитриха: на стенах оставались участки, где между двумя рыцарями зияла пустота. Трухляки лезли, и лезли, и продолжат лезть, пока их всех не перебьют, а людей, способных их встретить, становилось всё меньше. Послушники поднялись на стены, разобрав копья и выстроившись по двое-трое между старшими бойцами.

Маршал стоял у лестницы и провожал их взглядом. Среди них был рыжий парнишка из-под Суздаля, который сам пришёл в монастырь месяц назад. Был щуплый сын бортника[1], чей голос ломался на каждом втором слове. Был кудрявый мальчишка с веснушками, чьего имени маршал не помнил, что само по себе было виной, потому что имена послушников следовало знать, как знал их фон Штауфен.

Стрига появилась на северо-восточном участке через четверть часа.

Тварь перемахнула через зубцы одним прыжком, оттолкнувшись от вала мёртвых тел, наросшего у основания стены за целый день непрерывных штурмов. Отросшие когти вонзились в каменную кладку, массивное тело перевалилось через парапет и грузно приземлилось на галерею, заняв собой всё пространство между зубцами и внутренней стенкой. Ближайший рыцарь лежал в четырёх метрах левее, без сознания, с перебинтованной головой и мечом, выпавшим из разжавшихся пальцев. Следующий стоял в нескольких метрах правее, спиной к происходящему, рубя очередного Трухляка, лезущего через соседний зубец.

Между Стригой и проходом на внутреннюю лестницу, ведущую во двор монастыря, стояли трое послушников.

Первый, светловолосый паренёк с нашивкой Подмастерья первой ступени, выставил перед собой ладони и выдавил барьер. Плоскость заклинания дрожала, изгибаясь и подёргиваясь рябью, словно лужа под порывами ветра. Кривой, жалкий щит, сотканный из последних крох энергии, оставшейся в истощённом ядре мальчишки. Двое других встали по бокам и выставили копья, упирая тупые концы древков в каменный пол, как их учили на тренировках по обороне узких проходов. Наконечники смотрели в грудь Стриге, которая покачивала деформированной башкой, оценивая препятствие шестью глазами разного размера.

Тварь ударила. Левая лапа смахнула копьё ближнего послушника вместе с древком, отбросив обломки за парапет. Правая врезалась в барьер, и тот лопнул через четыре секунды после создания, рассыпавшись голубоватыми искрами. Светловолосый парень отлетел к стене от магической отдачи, ударился спиной о камень и сполз на пол, зажимая руку, рассечённую кончиками когтей. Второй послушник, оставшийся с копьём, ткнул тварь в бок, и наконечник вошёл между хитиновыми пластинами, застряв в мышечной ткани. Стрига дёрнулась, развернулась к нему, и в этот момент на галерею вылетел сенешаль.

Вильгельм фон Брандт, пятидесятилетний мужчина с лысеющей макушкой и тяжёлыми руками хозяйственника, который последние двадцать лет перекладывал бумаги, считал мешки с провиантом и ругался с поставщиками. Посредственный воин по любым стандартам Ордена. Меч в его руке ходил ходуном, а дыхание срывалось после одного лестничного пролёта. Сенешаль рубанул Стригу по задней лапе, и к его чести, попал, вскрыв ороговевшую шкуру на суставе. Тварь развернулась к нему, и фон Брандт, который вряд ли убил хотя бы одного Бездушного за последние десять лет, вогнал окутанный воздушной каймой клинок ей в горло, навалившись всем своим грузным телом, вдавливая сталь сквозь плотную ткань мышц, пока лезвие не вышло с другой стороны. Стрига захрипела, замолотила лапами по камню и затихла.

Фон Брандт вытащил клинок, покачнулся и привалился к стене, тяжело дыша. Потом увидел послушника, сидевшего на полу и зажимавшего рассечённую руку. По щекам мальчишки текли слёзы, и даже сенешаль, который никогда не был знатоком человеческих душ понял, парень плакал не от раны. Он плакал оттого, что барьер не удержался.

Сенешаль подошёл к послушнику, присел на корточки рядом и хлопнул его по макушке широкой ладонью, покрытой кровью и потом.

— Ты делать достаточно, — произнёс фон Брандт на своём ломаном русском. — Это хватило.

Мальчишка поднял мокрое лицо и посмотрел на офицера снизу вверх. Вильгельм кивнул ему, поднялся и пошёл к лестнице, утирая рукавом лоб.

Около восьми вечера лазарет переполнился окончательно.

Фельдшер Стрельцов, а также орденский лекарь и санитары из числа послушников метались между койками, сваленными в трапезной монастыря — лазарет оказался переполнен, и новые раненые ложились прямо на пол, на расстеленные плащи и одеяла. Ходячих перевязывали у стен, прислонив к камню, и отправляли обратно, если те могли держать оружие. Рыцари с переломами, ожогами и рваными ранами от когтей отказывались уходить с позиций. Один из них, аэромант лет тридцати с забинтованной головой и заплывшим глазом, правой продолжал формировать воздушные удары, сбрасывая Трухляков со стены, и каждый удар давался ему со стоном, который аэромант глотал, стискивая зубы.