Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 (страница 45)

Женщина что-то ещё бормотала, потом ушла на своё место, рядом с седым мужчиной, в роговых очках, и что-то стала ему впаривать. Наконец, он кивнул и огласил новую цену:

— Три тысячи.

Это добавило азарта присутствующим. Они стали выкрикивать новые цены. И Марина каждый раз указывая на очередного участника, повторяла озвученную цену. В итоге портрет неизвестного мастера ушёл по цене «Жигулей».

Потом началась продажа предметов из коллекции великого французского мастера Фаберже. Тут образовалась целая толпа жаждущих прикупить пасхальные яйца, в одном таком обнаружился целый фрегат тончайшей работы. За какую конечную цену ушёл этот раритет, я даже не запомнил. Но потом Марина стала показывать довольно простые вещи: портсигар из серебра, позолоченная пепельница в виде рыбки, статуэтки. Это почему-то напомнило мне сериал «Следствие ведут Знатоки», где ушлый коллекционер, достав настоящее клеймо мастерской Фаберже, организовал продажу новодела за бешеные деньги.

Все эти предметы искусства я предпочитал видеть в музеях. Люди, которые приобретают эти вещи в коллекцию, стремятся потешить своё эго. Показать с гордостью, что у него есть нечто уникальное. Но в могилу ведь с собой это не унесёшь. А наследники могут равнодушно отнестись к шедеврам.

После того, как поток вещей от Фаберже иссяк, Марина стала предлагать для продажи украшения из золота, серебра, платины: перстни, кольца, кулоны.

Но тут я вздрогнул, когда Марина произнесла:

— Подвеска работы неизвестного мастера, резьба по опалу, платина, алмазы. Стартовая цена — триста рублей.

И я узнал эту вещь. Почти такой же кулон я подарил Марине — в центре вырезана мадонна с младенцем, вокруг ажурная рамка, украшенная алмазами. С заднего ряда я не мог разглядеть, насколько эта штука похожа на ту, что разбил о стену ресторана «Архангельское» муж Марины — Игорь Орлов, пребывая в дикой ревности. И я машинально выкрикнул:

— Четыреста!

Марина метнула быстрый взгляд, но, кажется, на её лице ничего не отразилось. Она лишь сказала:

— Четыреста. Мужчина на заднем ряду.

— Пятьсот! — лениво бросил кто-то из гостей.

Но все-таки я не выдержал и произнёс:

— Шестьсот, — это все, что у меня лежало в кармане, кроме какой-то мелочи.

Марина прикусила губу, обвела присутствующих, но даже не стала говорить: «Кто больше?», а сразу выдала:

— Продано за шестьсот мужчине в заднем ряду.

И я не мог никак придумать, зачем мне эта дорогущая безделушка? Подарить Марине не смогу. Продать? Кому? Барыге? Или просто смотреть на неё и вспоминать с болью в душе время, когда мы были счастливы: день рождения Марины в ресторане «Архангельское», где я пел ей «Очарована, околдована». Или ту единственную ночь любви в селе Загорянском? Зачем бередить рану, растравливать, ковыряться в ней раскалённой спицей?

После окончания аукциона Марина попрощалась, и ушла, а за ней потянулись те гости, которые ничего не приобрели, обмениваясь впечатлениями от представленных сокровищ. Те, кто купил лоты, подходили к полноватому мужчине, с блестящей лысиной в очках в черной оправе, сидевшего за большим канцелярским столом, где стоял металлический ящик для денег, лежали большие деревянные счёты и список. Мужчина выглядел, как настоящий бухгалтер какой-нибудь биржевой конторы начала века — старомодный темно-серый пиджак, смахивающий на сюртук, с кожаными вставками на локтях. Он брал деньги, пересчитывал, затем щелкал костяшками счёт. И когда все сходилось, делал незаметный жест невысокому худощавому парню, который выдавал купленные вещи.

У некоторых не оказалось с собой наличных, они оставляли расписки. А я честно выложил весь свой гонорар, который заработал, когда драл горло на званом ужине. Кассир равнодушно взял стопку купюр, довольно пухлую, поскольку состояла она не только из крупных, но и совсем мелких. Кивнул своему помощнику, и тот выдал мне бархатную коробочку, где лежал кулон, изящный, ажурный, мастер очень старался передать особенно лицо Мадонны и чем-то оно напомнило мне нежный абрис Марины. Я не надеялся, что она сохранила моего ребёнка. Зачем Решетову чужой «плод любви»? Лев, когда становится новым главой прайда, всегда убивает львят, которых львицы рожали от погибшего в схватке льва.

Я вышел из зала одним из последних. И тут же наткнулся на Кутепова.

— Идём, Князев, сейчас вам выдадут гонорар и можешь отправляться домой. И помни, парень — никому не рассказывать о том, что здесь видел. Понятно?

Я кивнул, и он потащил меня по коридору к тому самому кабинету Решетова, в котором я пытался сообщить Сибирцеву о происках прокурора. Теперь здесь горел ярко свет, заливающий роскошное обиталище Хозяина. Шкафы из резного красного дерева, заставленные книгами в кожаных переплётах с золотым тиснением, вездесущий ковёр с красивым восточным орнаментом на полу. По стенам картины в резных рамах, в основном пейзажи, лес, море, парусники.

Сам Хозяин восседал в большом кресле за столом, где я заметил даже не электрическую пишущую машинку, а персоналку, судя по форме AppleII, ну такому пижону, как Решетов, конечно, подходил именно этот комп. Тут же лежала стопка книг, диктофон, и металлический ящик, но поменьше, чем у «кассира» на аукционе. Кроме двух горилл-охранников, стоявших у дверей тут же, я увидел наших ребят — Витька, Севку и Никиту.

— Ну вот, все в сборе, — обронил Решетов, когда я вошёл. — Вот ребята, ваш гонорар, как обещали. Витя — тебе. Это тебе Никита. Это Всеволоду. Молодцы, идите.

Меня он не назвал. И я остался стоять у стола. И когда ребята проходили мимо, Витек бросил:

— Мы тебя ждём в машине.

— Нет, Витя, Роберт Князев останется, — отчеканил прокурор. — У нас с ним разговор будет. Предложение к нему есть. Уж очень хорошо пел.

Последние слова он сказал с иронией, и я понимал, что это финал. Но почему-то не испытывал никакого страха. Лишь облегчение, что, наконец-то, всё закончится.

Когда за пацанами закрылась дверь, прокурор сделал едва заметный кивок головой. И тут же я услышал шаги за спиной, но обернуться не успел. Передо мной нарисовался один из охранников, снял с моего плеча футляр с гитарой, поставил рядом. Схватив за руки, захлопнул на запястьях наручники. Второй пододвинул к столу кресло поменьше, усадил меня туда. И застыли рядом, как статуи.

Решетов с какой-то зловещей улыбкой отодвинул кресло, встал. Оказавшись возле меня, сорвал с меня парик и сдёрнул усы. И я впервые вздохнул свободно. А прокурор бросил парик на стол, и вновь развалился в кресле, изучая меня, как мелкое насекомое. Повисла неуместная пауза, которую первым решил прервать я.

— И кто меня сдал? Борис или Марина?

У Решетова непроизвольно взлетели вверх брови и даже чуть разошлись его пухлые губы. Он явно удивился.

— Борис? Марина? С чего ты это взял? Я узнал тебя сам.

— Интересно как? Ты видел меня все один раз, когда я был стриженный и без усов.

— Ты недооцениваешь себя, — криво ухмыльнулся прокурор. — А голос? Он такой у тебя узнаваемый.

— У меня разговорный голос и певческий различаются. Ты не мог слышать, как я пою.

Он тихо и как-то слишком самодовольно засмеялся. Потом вновь стал серьёзным, даже черты лица стали жёсткими, а глаза потемнели.

— У Марины много твоих записей. У неё даже есть концерт, где ты пел с Дином Ридом в Берлине! — он поднял вверх указательный палец. — Голос у тебя настоящий оперный. Если бы пел на эстраде много бы лавэ получал. За левые концерты.

— Решетов, я попал в твой дом совершенно случайно. Поверь. Не знал, куда еду. Если бы знал, не приехал. Я не собирался возвращать Марину.

Он не ответил, лишь глаза сузились.

И тут распахнулась дверь, пробежал ветерок, и я машинально обернулся. Мимо пробежала Марина в том же самом ярко-синем платье с золотой вышивкой по краю, встала перед столом. Решетов весь как-то напрягся, увидев ее, чуть привстал. Но потом упал обратно, словно без сил.

— Петя! Ты обещал не убивать Туманова! Отпусти его! — воскликнула она.

Прокурор не вышел, а вылетел из-за стола, взял мягко девушку за руку, прижал к своим губам, погладил.

— Мариночка, он слишком много узнал. Пойми.

— Он ничего не расскажет!

— Он уже рассказал. Он успел позвонить в милицию.

Я наблюдал эту семейную сцену с гадливостью. Действительно прокурор сразу как-то уменьшился в размерах, что ли, размяк. Но явно выполнять условия Марины не собирался.

Она тяжело задышала, посмотрела на меня, но взгляд её скользил по мне, уходил куда-то вдаль, будто она не видела меня, а думала о чем-то своём.

Решетов отвёл ее в сторону и стал тихо увещевать. До меня долетали лишь обрывки фраз: «мы не сможем жить спокойно, если он будет…», «он опасен». Они вместе решали мою судьбу, и это выглядело очень странным. Если Марина разлюбила меня, то к чему этот цирк?

Наконец Марина громко и твёрдо сказала: «Хотя бы дай мне с ним попрощаться». И почему-то мне стало смешно, все выглядело так театрально, неестественно, будто я присутствовал на постановке бездарного режиссёра. Но Решетов так мило расплылся в улыбке, что я передёрнулся. Наверно, если бы крокодилы-убийцы умели улыбаться, то это выражение на их морде возникало бы перед тем, как они готовились заглотить новую жертву.

Кто-то громко постучал в дверь, и Решетов даже не сказал: «Войдите», как створки разошлись и внутрь прошли два дюжих парня, которые тащили здоровенный чемодан. Они донесли его до журнального столика, который стоял около пухлого кожаного дивана. И открыли. Я увидел, что там уложены деньги, но не в банковских упаковках, а просто пухлые, разной толщины пачки. Прокурор вальяжно подошёл, вытащил одну, одобрительно хмыкнул и бросил обратно.