Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (страница 2)
— А вот кроме рока у вас что слушают? — спросил Штефан.
— Ну, официально всякие ансамбли. Но я их не люблю. Почти не слушаю, — объяснил я.
Действительно, терпеть не мог официальную эстраду, ощущал в ней какую-то фальшь, лицемерие.
— У нас ещё бардовская песня есть. Скажем, Высоцкий.
— О! Высоцкого мы знаем, — выпалил Ян. — Крутой мужик. Я на концерте его был. Такой весь маленький, невзрачный, а поёт мощно.
Я взглянул на Яна с благодарностью. Представить не мог, что в ГДР найду единомышленника.
Официант тем временем принёс нам десерт — здоровенную корзинку с крендельками, булочками, пончиками. И все это погрузило в такой аромат, что какое-то время я даже говорить не мог, только уминал эту вкуснятину.
— А вы после обеда с Дином Ридом будете репетировать? — я вдруг вспомнил, что во втором акте будет выступать «красный ковбой».
Штефан допил вторую кружку пива, с глухим звоном поставил на стол, вытер «усы» под носом. Чуть наклонившись ко мне, тихо произнёс:
— Да этот «ковбой» свои три аккорда знает, и будет под них горланить. А мы так, как массовка, чего-нибудь изобразим.
И я понял, что Дина Рида недолюбливают не только в Союзе, но и здесь, в ГДР, где он кумир номер один.
— По мне, — Штефан откинулся на спинку стула. — Я бы тебя во втором отделении поставил. А не этого выскочку. Но не я решаю.
— Ну, он борец за мир, — сказал я. — У нас в стране его за это ценят.
— А не был бы он борцом, кто бы знал его? — фыркнул Герберт, на лице возникло гадливое выражение, словно наступил на мокрицу.
Мы вернулись в зал уже сплочённой командой, если не закадычными друзьями, то людьми, которые думают и поют на одной волне.
Как и обещал, я решил спеть пару песен «Машины» [4]. Хотя тут же задумался. Никто из моих коллег русского языка не знал. Что спеть, чтобы произвести впечатление?
Я сел за синтезатор, перевёл его в режим рояля и старательно нажимая клавиши, постарался изобразить «Пока горит свеча» динамично, трагично и в то же время показывая, настолько эта песня внушает оптимизм. Штефан стоял с другой стороны, положив руки на синтезатор, старательно прислушивался. Когда я закончил, снял руки с клавиатуры, спросил:
— И, о чем эта песня?
— О том, что никогда не нужно опускать руки, всегда идти к своей цели, несмотря ни на что. Называется «Während die Kerze brennt». Пока в душе горит огонь, который освещает путь к цели, какой бы далёкой и недоступной она ни была.
— Неплохо. Играешь ты здорово. Ты учился этому?
— Музыкальную школу окончил по классу фортепиано и гитары, — соврал я.
Ведь школу я бросил из-за насмешек друзей, о чем потом здорово жалел. Пытаясь наверстать упущенное самостоятельными упражнениями.
— Да, заметно, что ты классно играешь. Ну давай дальше работать.
Меня задело, что Штефан не смог оценить эту песню, отметил лишь, что я неплохо сыграл. Но что поделаешь. Отличного философского текста он без перевода понять не мог.
Мы репетировали до самого вечера, и я уже чувствовал себя, как рыба в воде. Но вот настал тот самый миг, когда зал начал заполняться зрителями, и внутри меня начал расползаться страх, заполняя всю мою сущность. И что я не пытался со собой сделать, все равно унять колотящееся сердце не мог. Перед ребятами я старался выглядеть нарочито весело, будто для меня все это в порядке вещей. И я выступлю, как надо, но Штефан все равно заметил мою нервозность.
— Олег, все будет отлично. Не переживай. Мы уже сыгрались.
— Спасибо, — я попытался сглотнуть комок в горле, но не смог.
Ушёл в гримёрку, решил переодеться. Но вспомнил, что концертного костюма, белого с золотой вышивкой, который выбрала Эльза, мне так и не привезли. Так что решил остаться просто в джинсах, рубашке. Только нашёл шляпу «федора», чтобы напомнить о том, как я играл Мэкки-ножа.
И вот пришло время выйти мне на сцену. Я стоял за кулисами и слышал, как ритмично играют ударные, выдаёт яростные рифы гитара Штефана. И вот все стихло, и конферансье — плотный мужчина в отлично сшитом смокинге объявил мой выход.
Зал меня поначалу принял плохо, я видел, что воспринимают меня, как нагрузку к основному блюду, которого ждали все, и немолодые зрители с первых рядов. И девочки, ярко одетые, накрашенные с букетами на коленях. А тут вылез какой-то непонятный русский. Но я постарался отделить себя от всего зала. И просто начал отрабатывать номер за номером.
Когда исполнил «Crazy Little Thing Called Love», подыгрывая себе на электрогитаре, которую одолжил Штефан, заметил, что зрители оживились, начали активно хлопать. И стало легче на душе, я освободился от оков смущения и выдал весь фейерверк эмоций, на какие был способен.
Спел балладу Мэкки-ножа на немецком, а для исполнения «Moskau» решил сесть к синтезатору и добавить драйва и всяких синтетических финтифлюшек, как я помнил в этой песни. И когда закончил и вышел к краю сцены, чтобы поклониться, меня встретил уже шквал аплодисментов. Так что пришлось вернуться к синтезатору и спеть последний куплет, что просто вызвало рёв восторга. Это заставило вновь мучиться угрызениями совести, что я вот так выехал на чужой славе, но отступать уже было некуда.
И завершил я своё выступление, естественно, немецкой народной песней — Wenn die Soldaten Durch die Stadt marschieren («Когда солдаты маршируют по городу»). Тут я уже дал себе волю не просто спеть, но и промаршировать по сцене туда-сюда.
Меня провожали овациями, пара девушек подбежали ко мне с букетами. И я принял их с улыбкой, поцеловал каждой руку, вызвав у них прилив смущения и выступивший румянец на щёчках.
Вернулся я в гримёрку усталый, но довольный. Но даже не успел прилечь на диван. В дверь заколотили, ворвались несколько наших ребят, во главе с Ксенией.
— Олег Николаевич! Как вы здорово выступали! — вскрикнула она.
И когда я встал, бросилась мне на шею, заставив меня вздрогнуть всем телом. Я приобнял девушку, криво усмехнулся. Совершенно забыл, что мои ребята тоже придут на концерт, и где они сидели я не видел. Свет в зале погасили, и я с мог лишь разглядеть тех, кто сидел в партере, да и то ряда, три не больше.
— Класс! Просто класс! — воскликнул Ромка Мартынов, колотя себя по коленям, изображая игру на синтезаторе, а затем проигрыш на гитаре.
И тут я заметил в дверном проёме Эльзу, она с мягкой улыбкой наблюдала за моими подопечными. Потом услышал её голос:
— Ребята, Олег Николаевич устал.
Все обернулись. И я заметил, как с лица Ксении сползло радостное выражение, сменившись на досаду и даже злость. Меня это побеспокоило, не мог выбросить из головы, избавиться от трагичных воспоминаний, как Ксения из ревности к совершенно случайной моей знакомой, едва не отправила меня в тюрьму.
Но ребята послушались, весёлой гурьбой прошли мимо Эльзы, смеялись и обмениваясь шутками и подколками. Когда последним вышел Аркаша Горбунов, изображая жестами перед своим приятелем Витькой Тихоновым что-то из области рок-н-ролла, Эльза прикрыла дверь, подошла ко мне, взяв за обе руки, улыбнулась:
— Олег, вы всех покорили. Это было превосходно.
Я опустился на диван, устало оперся на спинку.
— Спасибо. Я хотел бы посмотреть выступление Дина Рида. Это возможно?
— Конечно, Олег. Для вас место зарезервировано. И ещё… Конечно, если вы не возражаете. Дин узнал, что в первом отделении выступает русский, из Советского союза, хотел встретиться с вами. Вы не возражаете?
— Нет, — я вздохнул, отказываться я не мог, хотя идея эта мне совсем не нравилась.
— Понимаете, — Эльза присела на стул перед диваном, чуть придвинулась ближе, погрузив в облако нежного и дразнящего аромата её духов. — Дин любит Советский союз…
— Я знаю, Эльза. У нас Дина тоже уважают, он в огромных залах выступает, «Мелодия» альбомы выпускает.
— Но он вам нравится? Скажите честно.
Я задумался, действительно не любил я этого «борца за мир». Не нравилось мне, что этим певцом пытаются заменить реально хорошую западную музыку.
— Наша творческая интеллигенция его как-то не сильно уважает.
— Понятно, — в глазах Эльзы промелькнул какой-то дьявольский огонёк одобрения, но тут же исчез: — Ну а как у вас сложились отношения с оркестром?
— Прекрасно, — рассказывать о первом холодном приёме, естественно, я не собирался. — Отличные ребята, мы подружились.
— Штефан… Он человек сложный. Понимаете? У него характер…
— У меня тоже, — я не удержался от улыбки.
— Да, конечно, я это знаю, — она мягко сжала мне руку. — Извините, что не успели напечатать вашу афишу. Времени было мало. А вешать ту, что сделали для театра Горького, было нельзя. Понимаете?
— Эльза, я понимаю. Ничего страшного.
Досада от того, что я не увидел своей физиономии рядом с Дином Ридом, уже растворилась в моих радостных чувствах от того, как меня приняли.
— Вам сейчас принесут покушать. Кофе, булочки? А потом посмотрите выступление. И вот, возьмите, ваш гонорар за ваше превосходное выступление, — она протянула мне длинный белый конверт. — Когда поедете в Дрезден, возьмите свою орденскую книжку. Вас будут пускать в музеи бесплатно.
— А если я потеряю её?
— Сделаем дубликат, — она усмехнулась.
Через пару минут после того, как Эльза ушла, пришёл молодой человек в темных брюках, белой рубашке и жилетке, принёс на подносе блюдо с булочками, бутерброды с сыром и колбасой, и только сейчас я ощутил, как проголодался. Набросился на все это роскошное пиршество с жадностью, запивая превосходным кофе.