Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (страница 4)

— Да, я художественный руководитель и играю главную роль в «Трехгрошовой опере», мы выступали в театре Горького и один раз нас пригласили в «Берлинер Ансамбль», театр, который создал Брехт.

— К сожалению, я не видел ваш спектакль. Но мне говорили, что вы выступили с успехом. Когда я приеду в Москву, обязательно побываю на ваших спектаклях.

— Это вряд ли. Мы не профессиональная студия. Мы поставили этот спектакль в школе, с классом, где я классный руководитель. И школа наша не в Москве, а в подмосковном городе.

Рид вновь ошарашенно замер, взглянув недоверчиво на меня.

— Да? — он поднял одну бровь. — Это очень интересно. Вы — школьный преподаватель?

— Учитель физики и астрономии. Вот мы решили поставить эту пьесу.

— Почему именно эту?

— Наше руководство решило отметить юбилей Брехта, мы выбрали эту пьесу совершенно случайно.

Объяснять Риду о том, что мне нравится Фрэнк Синатра и его исполнение баллады Мэкки-ножа мне не хотелось.

Рид начал расспрашивать меня о жизни в Союзе, и я мучительно соображал, что ему ответить. Поскольку знал, насколько наше руководство окружает невероятной заботой этого певца, когда он приезжает в Москву. Он живёт в лучших отелях, его возят на экскурсии, и естественно, старательно избегают показа недостатков.

— Я хотел купить в Москве квартиру. Даже обращался к Галине, дочери вашего руководителя Брежнева. Но она сказала, что это не в ее компетенции.

— В Союзе нельзя купить квартиру. Государство выдаёт гражданам их бесплатно.

— Как бесплатно? Совсем?

— Государство компенсирует стоимость строительства из бюджета. Граждане могут оплатить квартиру через кооперативное товарищество. А в ГДР вы купили дом?

— Нет, я его арендую. Но это дёшево.

Хотел добавить, что и жизнь здесь не в пример лучше и удобнее, чем в Союзе. Впрочем, в Москве Рид, скорее всего, жил бы не хуже. Почему на самом деле ему не дали жить в Союзе, я всё-таки не смог понять.

Украдкой я изучал моего собеседника, и не мог отделаться от мысли, что вижу перед собой человека, которому осталось жить всего восемь лет. И его смерть станет загадкой: то ли самоубийство, то ли его уберёт Штази, когда поймёт, что Рид разочаровался в социализме. Он выглядел постаревшим, вокруг глаз, ярких и голубых, образовалась глубокая сетка морщин. Волосы, постриженные каре, тёмного цвета, скорее всего закрашивалась седина. Но по-прежнему в прекрасной форме, несмотря на возраст.

— Скажите, Олег, — вопрос Рида вырвал меня из размышлений. — Что вы думаете о здоровье вашего руководителя?

— Вы имеете в виду Брежнева? А что?

Рид кивнул, изучающе взглянул на меня.

— Говорят, он тяжело болен. Это верно?

— Я — не врач, ничего сказать не могу, — я решил уклониться от ответа, который, естественно, знал. — Но он пожилой человек, у старых людей всегда есть какие-то болячки. Сейчас в Политбюро все такие люди.

— Неужели других нет? На замену?

— Почему нет? Конечно, есть, господин Рид.

Я мог бы рассказать Дину Риду о том, как через три года умрёт тяжело больной Брежнев, за ним Андропов, Черненко. А относительно молодой, энергичный новый лидер — Горбачёв добьёт страну, Советский союз перестанет существовать, а вместе с ним и Варшавский договор.

Но я с какой-то даже досадой ощущал, что попадаю под обаяние сидящего передо мной человека. Он был очень искренним, убеждённым в своих словах. Но что на самом деле он смог сделать? По сути — ничего. Не смог предотвратить развал Союза, уничтожение Варшавского договора. В его родной стране о нем забыли, его деятельность мало кого волновала. И тут я чётко осознал, почему наша интеллигенция, и в том числе Владимир Высоцкий так плохо относились к нему.

Вот этот американец сидит передо мной — в роскошном костюме, чисто выбрит, с прекрасной причёской, которую ему обеспечили лучшие парикмахеры. Дорогие часы-скелетон на позолоченном браслете. Получает за свои концерт щедрый гонорар в валюте и марках ГДР. В Союзе выпустят аж шесть его лонг-плей альбомов. Amiga — ещё больше — семь. Да, Рид искренне хотел помочь, сделать что-то для мира, для простых людей. Но жил он, как барин, без проблем, окружённый поклонницами, менял жен, как перчатки.

— Олег, почему вы так осторожно говорите со мной? Срезаете углы? Я ведь не агент спецслужб. Я большой поклонник вашей страны. Вы коммунист?

— Нет. Я только кандидат в члены коммунистической партии. Прохожу испытательный срок.

— Вы разделяете коммунистические идеалы?

— Разумеется. Как же по-другому может быть? Естественно, я разделяю идеалы моей страны.

— Но некоторые вступают в коммунистическую партию ради привилегий, ради того, чтобы жить лучше, чем простые люди.

Эти слова Дина огорошили настолько, что какое-то время я даже не представлял, что сказать. Был уверен, что Рид просто не знает о том, что наши партийные бонзы имеют элитное жилье, спецмагазины, закрытые рестораны, санатории, 4-ое управление медицины. Откуда американский артист мог об этом узнать?

— Ничего подобного, господин Рид, — наконец, нашёлся я. — Это клевета западных спецслужб. Их выдумки, чтобы опорочить советский строй.

Его лицо приобрело расстроенное выражение, стал похож на обиженного ребёнка, телячий взгляд, какой-то на удивление наивный и простецкий. Просто «пастух коров» из Колорадо.

— Нет. Мне об этом рассказывал один ваш комсомольский деятель. Он сказал мне, что вместо Брежнева, который очень стар и болен сейчас, нужно было выдвинуть Шелепина. Он моложе, лучше понимает проблемы страны.

— Я ничего об этом не знаю, — твёрдо ответил я.

Не стал рассказывать Риду, что значение «железного Шурика» сильно преувеличено. И он ничем не отличается от остальных коммунистов во власти. Да, вместе с Брежневым Шелепин отправил Хрущёва в отставку, а потом сам попал под каток нового генсека, тот расправился со всеми своими соратниками, с которыми устроил переворот.

Но Рид явно был разочарован разговором со мной, возможно, он рассчитывал на то, что я расскажу ему обо всем, что есть на самом деле в Союзе, а я уходил от ответа. Почему? Ведь я прекрасно знал, что американец действительно не агент Штази или КГБ, тем более ЦРУ или Ми-5. Но что-то внутри меня не давало раскрыть душу.

— Знаете, семь лет назад в Аргентине у меня отняли паспорт, привезли в тюрьму «Вила Давото». Требовали, чтобы я рассказал о своей поездке в Советский союз, о встрече с Львом Яшиным. Я отказался. Меня начали избивать. Ощущение, что вы видите во мне таких людей, которые требуют от вас выдать информацию.

— Вы преувеличиваете, господин Рид, — сказал я. — Наоборот, я очень положительного о вас мнения. Да, я хотел попросить у вас автограф. Вы не возражаете? Я напишу своё имя латиницей.

Я вытащил из кармана блокнот, ручку и написал на листке: «What about Stasi bugs?» («Возможно, здесь есть жучки Штази»), и пододвинул Риду. Он бросил быстрый взгляд, и выражение его лица изменилось, словно окаменело, лишь только уголок рта дёрнулся в нервном тике. Даже, кажется, ярко-голубые глаза потемнели, приобрели цвет стали.

— Да, это хорошо, — он взял ручку и аккуратно надписал ниже моих слов: «To my Soviet friend and colleague with love», оставил размашистую подпись, и передал листок мне, которым я полюбовался и положил аккуратно в карман. — Я очень рад этому. Ну что ж, был рад с вами пообщаться, Олег.

Он протянул мне руку с тем же каменным выражением лица. И я пожал ее. Но решил поинтересоваться:

— Я должен оплатить свой ужин?

— Нет-нет. Это бесплатно.

Я добрался до гримёрки, упал на диван, раздумывая, как теперь добираться до отеля. Вызвать такси или поехать на автобусе. Разговор с Ридом не выходил у меня из головы. Я крутил его и так, и эдак. И не мог прийти к однозначному выводу, был ли американец искренним со мной или нет?

Стук в дверь заставил меня присесть, вошёл молодой человек в форме охранника.

— Herr Tumanov, ein Wagen wartet auf Sie, der Sie zum Hotel bringt. Blauer «Volvo». [2]

И я вздохнул с облегчением. Мы ехали по ночному Берлину, пустынному, освещённому лишь уличными фонарями, их свет играл в мелких волнах Шпрее, когда мы переезжали через мосты, в окнах зданий. Когда машина остановилась около голубой громады отеля, водитель вышел ко мне и спросил:

— Когда господин Туманов желает поехать в Дрезден?

— Завтра, часов в восемь, после завтрака, — ответил я.

— Хорошо, — ответил водитель, сел в машину, хлопнув дверью.

Брутцер уже храпел в своей кровати, а я пошёл в душ. Хотя долго стоять под струйками воды не пришлось. Он автоматически отключался через пару минут, это каждый раз напоминало мне о том, что немцы экономят на всем, на воде, отоплении. Это мы, русские, привыкли мыться, включая поток воды так, что у нас каждый раз вытекала Волга. Народ широкой души и громадных природных ресурсов, которые нет смысла беречь.

Спал я нервно, проваливался в поверхностную дрёму, и тут же выныривал оттуда, словно боялся, если засну глубоко, уже не проснусь.

Утром меня разбудил своим топотом Брутцер. По будильнику я хотел поспать еще с полчаса, но мой сосед так громко шлялся туда-сюда, а потом включил телек, что мне пришлось открыть глаза и уставиться в потолок.

— Что сегодня делать будешь? — поинтересовался Брутцер у меня, когда я вылез из душа.

— В Дрезден поеду. Хочешь со мной?