Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 (страница 36)
— Хорошо, я спою эти песни.
— Sehr Gut! Perfect! Мы вас звать. Только надо переодеть другое.
— Я надену свою обычную одежду, — предложил я.
— Nein. Вам занесут другое. Ich bin sehr glücklich. Вы согласиться.
Он похлопал меня по руке, встал, направился к двери. Оставив кассету. И я подскочил к нему, протянул её, но он отстранил мою руку и вышел в коридор. А я лишь тяжело выдохнул, стащив пиджак, расположился на диване, забросив ноги на спинку. Они гудели, будто в них вселился рой злых ос. И прикрыл глаза.
Но буквально минут через пять услышал в дверь осторожный стук, словно поскреблась кошка. Пришлось вскочить и вновь приоткрыть щёлку, поймав себя на мысли, что становлюсь параноиком и скоро буду бояться своей тени.
За дверью я увидел худенькую темноволосую девушку. Она подала мне сложенную кипу, и едва слышно пробормотала:
— Это для вас, герр Туманов.
В пакете с эффектной картинкой ковбоя, оседлавшего вставшего на дыбы вороного жеребца, я нашёл джинсы, рубашку, джинсовую жилетку и ковбойскую шляпу. Джинсы я натянул с громадным трудом, они казались такими узкими, что вспомнилось, как в 80-е годы люди пытались надевать такие штаны. Их замачивали, потом ложились на кровать, натягивали и затягивали молнию на животе с помощью плоскогубцев. Чем-то эта пытка напоминала надевание лосин, которые тоже смачивали, затем они высыхали на ногах. Но все-таки мне удалось справиться без плоскогубцев и смачивания водой.
Когда взглянул в трёхстворчатое трюмо, подумал с усмешкой, что из меня пытаются лепить Дина Рида «на минималках», поскольку я все-таки не американец и сам песен не сочиняю. Немного подвигался, наблюдая за своим отражением, боялся, что узкие штаны лопнут на самых интересных местах. Но заклёпки и швы оказались очень крепкими.
Когда эта же девчушка позвала меня на сцену, когда шёл по коридору слышал громко звучавшую музыку. Нет, скорее орущую, и ритмичный топот ног, и понял, что скорее всего это выступает танцевальная группа во главе с «арийцем» Гюнтером. Так что перед самой сценой я замедлил шаг и подождал, когда все стихнет.
— Идёмте, герр Туманов, — я обнаружил рядом с собой Шмидта. — Вам нужен оркестр? Мы мочь объяснить, что вы петь.
— Я под гитару спою, — объяснил я просто.
Но пришлось зайти в нашу подсобку с инструментами, взять любимый Генкой «Страт» и выйти уже с ним.
Когда Шмидт объявил меня, я сделал шаг к микрофону, и увидел перед собой заполненный публикой зал. Не полностью, часть рядов пустовала. Но те, что сидели на первых рядах, поразили дорогими нарядами. У женщин в ушах поблёскивали всеми цветами спектра камешки — явно бриллианты. Мужчины в отлично сшитых костюмах, но иногда в куртках или просто в рубашках.
Пару раз провёл по струнам, проверяя звук. Оказалось, что немного расстроено и я быстро подтянул колки. И уже перестав стесняться своего голоса, зарядил вновь зажигательную песню Queen «Crazy
Конечно, такого же успеха, как у Queen, я не ожидал. Но в этом зале, с его прекрасной акустикой, где мой голос звучал так сильно, громко и ярко, мне доставляло просто физическое наслаждение сочетать свою игру на лучшей гитаре в мире и экспрессию песни.
Когда закончил, снял пальцы со струн, посмотрел в зал, услышал аплодисменты, но не такие громкие и одобрительные, как хотелось. И черт с ними. Раз не нравится песня Queen, спою им песню о Москве, как просил Шмидт.
И при первых же аккордах и пропетых мною словах, зрители подтянулись, взгляды, скорее изумлённые, чем восторженные скрестились на мне. Но мне почему-то уже стало плевать. Спеть и станцевать, как это делали члены группы «Чингисхан», я, конечно, не мог. Но даже в таком убогом исполнении, эта песня явно произвела более сильное впечатление. И после того, как я снял руку со струн, чуть поклонился. Свист заставил вздрогнуть, но потом раздались хлопки, которые перешли в овацию.
Рядом со мной опять оказался Шмидт, он очень доброжелательно улыбнулся и заискивающе предложил:
— Пожалуйста, герр Туманов, ещё что-нибудь.
И я задумался, какую спеть песню, перебирал мысленно все хиты западные, на английском, немецком, но ничего придумать не мог. Спеть песню Элвиса или Дина Рида? И тут я вспомнил о песне, которую подсунула Инесса Артуровна Генке Бессонову. Она называлась «Wenn die Soldaten». Но спеть ее под гитару было немыслимо. Я решил подойти к разодетыми в белые костюмы, расклешённые брюки и пиджаки, отделанные блестящими камешками музыкантам, скучавшим в углу сцены со своими инструментами — гитарами, скрипками, синтезатором, барабанной установкой. Спросил по-немецки, смогут ли они мне аккомпанировать. Даже представить не мог, как у них радостно загорелись глаза от моего предложения. Закивали головой. Я не знал, в какой тональности они будут исполнять, но решил, что попробую подстроиться. И когда зазвучали первые аккорды этого марша, я заметил, как зал замер, даже те, кто скучающе обмахивался программками, встрепенулись и скрестили взгляды на мне.
Эта песня не нацистская, народная, но в ней всегда есть отголоски того яростного ритма, который был в нацистских маршах. И я постарался исполнить, как можно маршеобразно. Под конец произошло что-то невообразимое. Зал встал и стал подпевать мне хором, да ещё так слаженно, как будто они ждали, что им, наконец, дадут спеть подобную песню вместе.
Я закончил петь под оглушительный свист, грохот аплодисментов. Взглянул на Шмидта, он стоял с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью.
— Ничего, что я спел эту песню? — я решился у него спросить.
— Das ist fantastisch! — сумел он выдавить из себя.
Я поклонился ещё раз залу и пошёл к выходу. Ещё слыша аплодисменты, которые накатывались волнами, оглушали.
В коридоре Шмидт вытащил из кармана конверт и сунул мне:
— Вот, герр Туманов. Это за ваш музыка. Вас у театра ждать синяя машина. «Лада». Она отвезти вас в отель. Вы были невероятны, — бормотал он.
Я ушёл в гримёрную, чтобы скинуть ненавистные узкие джинсы, оставил их в шкафу, с удовольствием переоделся в свою одежду. В конверт я не заглядывал, боялся. И лишь, когда спустился по ступенькам центрального выхода из театра, сел на заднее сидение машины, решил все-таки глянуть, насколько меня оценили. Там лежало немного, но для меня невероятно ценное — банкнота в 50 дойчемарок, и пять банкнот по десять дойчемарок. И это были деньги западной Германии, так что я мог теперь пойти в «Интершоп» и купить там диски, или ещё что-нибудь. И это вызвало во мне такое ликование, что я сидел до самого отеля с дурацкой улыбкой на лице.
Уже стемнело, но широкие бульвары ярко освещались фонарями под старину — две усечённых пирамидки на чугунной стойке. Высвечивая силуэты «новоделов» на фоне синеющего неба. Мы вновь проехали мимо ярко освещённого Дома республики. Свернули к Александрплатц, где на фоне подсвеченного оранжевом отблеском городских зданий возвышалась телебашня и светились ярко окна в 40-этажном Interhotel.
Я вошёл в фойе, мурлыкая себе под нос «Когда солдаты маршируют», дождался лифта и взлетел на наш этаж.
Брутцер на этот раз смотрел по телеку какой-то старый черно-белый фильм, и я удивился его интересу.
— Чего смотришь?
— «Трехгрошовую оперу», — ответил Брутцер коротко, но с какой-то хитрецой.
— Наш спектакль сняли? — усмехнулся я.
— Нет, это старый фильм, 1930-х годов. Я его раньше видел, а сейчас решил пересмотреть. В фильме финал вообще другой. Мэкхита не вешают, а он становится главой банка.
Как символично, — пронеслась у меня мысль. Так у нас в 90-х бандиты вначале грабили банки, вывозили оттуда бабло грузовиками, потом сами создали банки. И вновь обокрали народ в 98-м, объявив дефолт. Помню, как я пытался снять деньги со своих карточек «Мост-банка» и «Роскредита», которые рухнули вместе со всеми.
— Ясно. Слушай, мне перед нашими чекистами отчитываться о том, где я был?
— Ты просто зайди к Селиванову и скажи, что вернулся. Конечно, они знают, где ты был.
Задумался, сообщать ли Брутцеру и нашим чекистам об оплате моих музыкальных потуг, или скрыть? Вдруг придётся валюту сдать?
— А тебе сколько заплатили за твоё выступление? — словно услышав мои мысли, спросил Брутцер.
— Двадцать дойчемарок, — соврал я.
— О! Неплохо. Я вот сотню заработал. Но двадцать тоже неплохо. Да, звонила Эльза. Сказала, что завтра за завтраком хочет о чём-то с тобой поговорить.
— О чём?
— Ну, это она мне не сказала.
— Ёлки-моталки, я теперь всю ночь спать не буду.
— Да ладно, чего ты такой мнительный, Олег⁈ Голос у неё был весёлый, поздравила нас с успехом. Сказала, что всё было лучше, чем в Союзе.
— Ладно, посмотрим.