Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 22)

Князь Хохвальд спокойно откликался на ее идеи, отвечал на вопросы и возражал, если ее суждения и взгляды оказывались слишком уж резкими, смотря по обстоятельствам, – все вежливо и мирно, как подобает джентльмену, однако ничто не выдавало особенно теплого отношения к прекрасной вопрошательнице, тогда как на Ирис он поглядывал довольно часто и искал ответного взгляда испуганных детских очей.

В другом экипаже Борис Кризопрас почти смирился со своей участью, ибо мисс Грант вовлекла его в обсуждение покупки упряжных лошадей. Ее якобы затруднил выбор между двумя ирландскими полукровками рыжей масти и вороным орловским рысаком, и она попросила у Бориса совета по этому поводу – очень изящное кокетство, ибо американка давно уже приняла решение в пользу рысака и в лошадях разбиралась поболее Бориса, этого спортсмена, – на ферме отца ей случалось ездить верхом и без седла. Естественно, Борису то было неведомо, поэтому просьба мисс Фуксии очень ему польстила. Он погрузился в весьма занимательную беседу со своей очаровательной спутницей о преимуществах полукровок против чистопородных для использования в экипаже, а Саша, таким образом, заполучила в полное свое распоряжение кавалера Спини. Они говорили об искусстве и особенно – о Сашином желании посвятить себя ему полностью, так что и для этой пары, несмотря на разность их чувств, поездка прошла довольно приятно, так как и кавалер был хорошо образован, и Саша многое знала – не потому, что следовала инструкциям матери, считавшей, что девушке надлежит быть в курсе модных новинок, но потому, что следовала импульсам своего острого ума и безостановочно расширяла кругозор.

Несмотря на всё это, все, вероятно, почувствовали облегчение, когда экипажи проследовали по подвесному мосту через реку Омброне и остановились у входа в парк знаменитой виллы Поджо-а-Кайано, для посещения которого князь Хохвальд получил расширенный рermesso[105]. Сначала они отыскали хранителя виллы, который открыл для компании один из павильонов, с тем чтобы устроить там пикник. Дамы накрыли весьма соблазнительный стол из захваченных с собой припасов, и все пообедали; настроение улучшилось, и маленькое общество стало очень веселым, особенно мисс Фуксия Грант, так как она без лишних слов заняла место рядом с князем и всячески его обольщала – разговорами, горящими очами и посредством множества других ухищрений кокетства. Позже Хохвальд со смехом признавался, что чувствовал себя под этим перекрестным огнем как Мефистофель, обороняющийся от все более откровенной фрау Марты Швердтлейн, и опасался немедленного оглашения брака в церкви[106].

В конце концов поведение подопечной раздражило старую княгиню Укачину, но мадам Кризопрас ее не поддержала.

– Ерунда, Татьяна, – шепнула она ей. – У каждой зверушки свои игрушки, ну а эта маленькая удалая штучка с самого начала объявила, что приехала в Европу выйти замуж. Борис наверняка разберется с этим кокетством, если только они обвенчаются.

– Вот именно, если… – буркнула Укачина, которая тоже считала, что Борису следует жениться на богатой женщине. Почему – лучше всего знал ее кошелек!

В рукаве у нее был припрятан козырь – она пока приберегала его, но сейчас сочла нужным разыграть. И когда после обеда все откинулись на своих стульях слегка передохнуть, а господа закурили сигары, тут-то княгиня и доверила навострившей уши американке, что она последняя из княжеского рода Укачиных и имеет все основания надеяться, что императорским указом это имя и титул будут переданы Борису.

– Правда, – добавила она со вздохом, – правда, после моей смерти состояние перейдет в опеку, так что Борис сможет рассчитывать лишь на мое собственное приданое, которое титулу никак не соответствует. Но человек с такими способностями, как у моего племянника, наверняка найдет решение.

Смысл последнего высказывания был, честно говоря, довольно темен, однако не для трезво мыслящей дочери янки. Она взяла все услышанное на заметку, а затем осмотрительно спросила:

– Княгиня, а вы совершенно уверены в том, что императорский указ будет?

– Да… То есть Борису придется доказать, что его доход находится на должном уровне – проценты не менее пятисот тысяч рублей, – доверительно поведала Укачина.

– Мелочи, – вот и все, что сказала на это мисс Грант, пожав плечами.

Потом она задумалась. Что ж, можно стать и русской княгиней, хотя она предпочла бы титул английской герцогини или владетельной немецкой княгини – это звучало посолиднее. Тем не менее акции Бориса возросли в цене.

Сигары были выкурены, мисс Грант под странное жужжание захваченного банджо (своего рода негритянской мандолины) исполнила пару негритянских песенок для настроения, а после, оставив людей с виллы убирать корзины из-под провизии, все вышли в великолепнейший из итальянских парков у подножия последнего холма к северо-востоку от пологого Монте Альбано – в парк, по которому бродил Лоренцо Великолепный и где он сочинил свою знаменитую «Амбру». И так как общество пожелало разделиться, было решено собраться к определенному часу у подножия виллы. Все разбрелись по парку.

Мисс Грант повисла на руке у Ирис Эрленштайн и призвала к себе и Хохвальда, и Бориса, так как совершенно не собиралась погружаться в воспоминания о древней истории, а желала попытать счастья с намного более прекрасным «and far more interesting»[107] настоящим. Князь Хохвальд, однако, очень остерегался показаться interesting, так что предоставил возможность показаться прекрасным и компанейским своему племяннику; мисс Фуксия вскоре переключилась и вдвоем с Борисом устремилась вперед, предоставив Хохвальду с Ирис следовать за ними. Теперь они находились в своего рода лабиринте, откуда направо и налево разбегались узкие тенистые проходы, и, когда впереди идущая пара вдруг исчезла за плотной и высокой тисовой изгородью, тут на все более и более прояснявшемся лице Ирис появилась прежняя светлая и проказливая улыбка.

– Сейчас я с удовольствием удрала бы, – шепнула она, остановившись, и, когда Хохвальд вопросительно посмотрел на нее, объяснила: – Чтобы самой увидеть виллу – в одиночестве. Понимаете такое удовольствие, ваше сиятельство? Никто не идет за тобой, даже лакей по обязанности, и не нужно слушать, что мадам Кризопрас считает эту мебель барахлом, а живопись – закопченной мазней, что мисс Грант находит новую обстановку более удобной и красивой, и вокруг – ни одного человека, который не имеет представления о витающем там духе великих Медичи, он ведь должен там быть! Я совсем не предвидела, что со своей идеей посетить виллу Поджо угожу в центр осиного роя, – заключила она с потешным раздражением.

– Что ж, графиня, могу признаться – я тоже подумывал о побеге, – ответил Хохвальд, улыбаясь ее возмущению. – Подумайте, я ведь долго жил затворником и внезапно попал в общество, чего избегал в течение двадцати лет. Мне тоже такие массовые походы по дворцам кажутся ужасными. Что, если мы вдвоем, вы и я, проберемся тайными тропами и осмотрим виллу до того, как туда явятся все остальные?

– Чудесно! – возликовала Ирис. – Это было бы великолепно. Но, – тут она внезапно запнулась и договорила: – Но что на это скажет Зигрид?

– Вот тогда и услышим, – ответил Хохвальд почти высокомерно. – Идемте, графиня, позвольте вас похитить!

– С превеликим удовольствием, – засмеялась Ирис, и они, быстро шагая, свернули в узкую аллейку, которая выходила прямо к южному фасаду виллы. – Только сейчас я начинаю радоваться этому дворцу, любимому месту Лоренцо, Козимо, и его бедной Элеоноры, и Бьянки Капелло! И ни один лакей за нами не пойдет?

– Этого я не допущу, – пообещал Хохвальд. – Иногда титул может еще сослужить хорошую службу, и тогда «князь» звучит как «сезам»…

Весело болтая и не теряя времени, они шли дальше, но Хохвальду казалось, что его прелестная спутница иногда вновь со страхом посматривает по сторонам, – впрочем, по мере их движения все реже и реже, ибо природное обаяние личности Хохвальда благотворно воздействовало на солнечную натуру Ирис, и если какие-то тучи и облачка и грозили ее юной душе, то все они уплыли туда, во тьму, из которой пришли, и теперь она без оглядки, по-детски, могла радоваться их тайной экспедиции.

Как князь Хохвальд обещал, так все и произошло: чары его титула и соответствующие княжеские mancio[108] за запрашиваемое permesso открыли перед ним и Ирис врата этого рая, и они в одиночестве прогулялись по великолепным залам. Они говорили лишь о тех давно прошедших днях, когда Медичи со двором проводили здесь лето, о посещении императора Карла V и той ужасной трапезе, которую Бьянка Капелло приготовила здесь, как говорят, своему шурину и смертельному врагу, кардиналу и позже – великому герцогу, той трапезе, жертвой которой стал ее собственный супруг, вознесший ее на трон. Также зашли они в покой, где она сама, теперь все потерявшая, съела остатки смертоносных засахаренных фруктов и умерла; постояли рядом с драгоценным ложем прекрасной венецианки. Потом от этих темных воспоминаний их избавило «Подношение даров» Андреа дель Сарто с его волшебством цвета. И когда они стояли перед стенной росписью Франчабиджо «Триумф Цицерона», Ирис поинтересовалась: