Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 23)
– Но это же поклонение Козимо Первому, у Цицерона ведь его черты?
Тут Хохвальд совершенно неожиданно спросил:
– Почему сегодня, во время нашей поездки, графиня, вы выглядели такой несчастной, почти испуганной?
Ирис ответила тихо, после некоторой паузы, не сводя глаз с фрески:
– Зигрид сегодня ночью была нездорова и говорила так путано, будто в жару, и это меня напугало…
– И что же графиня Зигрид сказала? – доискивался князь с таким нежным интересом, словно он говорил с ребенком, и из-за его теплого сердечного тона на глазах мучившейся, первый раз в жизни мучившейся юной девушки выступили слезы.
Но она не ответила, только покачала головой.
– Я вижу, это вас потрясло, не расстроило, но действительно очень задело, – продолжил Хохвальд в том же тоне. – Что же, совсем плохо было? Мне действительно нельзя об этом знать?
– Лучше не надо, – пробормотала она, отвернувшись.
– Но мне хотелось бы разделить ваши невзгоды, – упорствовал он. – Разделенная боль – уже лишь половина боли, мне невыносимо видеть, как вы страдаете. Только не вы! Нет!
– Нет? – спросила она сквозь слезы, и лицо ее озарилось счастливой улыбкой.
Тогда Хохвальд схватил ее маленькую изящную руку и заглянул ей в глаза.
– Можете ли вы доверять мне, графиня? – мягко спросил он.
– О да! – ответила она без всякого сомнения. – Вам я все могла бы сказать, все! Я доверяю вам с того самого момента, когда вы позавчера вечером вошли в Сашино ателье. Кавалер назвал бы это магнетизмом родственных душ, не правда ли?
– Все равно, как это называется, графиня, в любом случае это делает меня счастливым, очень счастливым, – ответил князь тепло, при этом продолжая сжимать ладошку Ирис в своей руке. – И потому я не могу смотреть, как вы страдаете. У вас были такие испуганные глаза, будто что-то неслыханное, чудовищное все еще звучит в вас, разве не так?
– О, как хорошо вы все поняли! – воскликнула Ирис удивленно. – Да, мне пришлось справиться с этим самой – я не захотела говорить папе, чтобы не расстроить его, и, в конце концов, ведь Зигрид права…
Она вопрошающе взглянула на него, однако он покачал головой:
– Как что-то может оказаться правильным, если настолько выводит вас из равновесия? – произнес он так нежно, что у Ирис на глаза снова навернулись слезы. – Если бы вы мне рассказали, в чем дело, надеюсь, я смог бы что-то посоветовать. Но, вероятно, это слишком дерзкая просьба?
Мгновение Ирис с собой боролась, а затем взглянула на него прямо, серьезно, но со всем очарованием невинности ее чистой души в ясных синих глазах.
– Да, я скажу вам, да, – сказала она тихо. – Вы же здесь лучший судья. Зигрид обвинила меня в том, что я вела себя навязчиво и не по-женски, когда говорила с вами о своей тоске по Северному морю. Вам тоже так показалось? Если да, то простите меня, ибо, видит Бог, я сделала это без умысла, как то заподозрила Зигрид… О, теперь у вас такое серьезное, почти мрачное лицо – Зигрид была права!
– Нет, Зигрид неправа! – возмутился Хохвальд. – Неужели для того вас холили и лелеяли в родительском доме как экзотический драгоценный цветок, чтобы родная сестра одним махом стряхнула цветочную пыльцу с чистой детской души? Хвала Богу, что это была лишь жестокая, но неудачная попытка, которая ранила, но не нанесла большого ущерба. Ирис, вы, прелестный чистый цветок, вели себя не по-женски? Или было сказано что-то похуже? Боже на небесах, как это возможно! – воскликнул он вне себя, когда Ирис, покраснев, отвернулась.
– Нет, нет! – сказала она умоляюще. – Она не имела в виду ничего ужасного, просто была больна, перевозбуждена сверх всякой меры, иначе осталась бы милой и доброй со мной, как обычно. Может, мне все же не стоило вам говорить?..
– Вы уже сожалеете, что доверились мне?
– Лишь потому, что вы рассердились на Зигрид. Я этого не хотела, – прозвучал кроткий ответ.
Хохвальд молча прошелся по залу туда-сюда. Потом остановился перед Ирис.
– И потому, значит, вы сначала не хотели идти сюда со мной, – заговорил он. – Так что сестре удалось лишить вас беспечности и непосредственности, но вы все равно утверждаете, что она не это имела в виду? Пусть будет так – не хочу омрачать вашу веру в сестру. Позвольте мне задать лишь один вопрос: не кажусь ли я вам слишком старым, чтобы защитить вас?
– Почему вы все время заговариваете о своем возрасте? – спросила она в ответ, попытавшись засмеяться.
– Но я ведь
Ирис, однако, покачала головой.
– Я знаю многих господ в возрасте, к которым не испытываю ни малейшего доверия, – возразила она с улыбкой.
– Но доверяете мне – по какой причине?
– Не знаю, – ответила она просто. – Должно быть, это исходит из сердца.
– Из сердца, – повторил он, тронутый до глубины души. – Ирис, верите ли вы, что это самое сердце – ваше юное, чистое, ничем не растревоженное девичье сердце могло бы полюбить этого старого мужчину, меня? Я имею в виду не доверчиво-детскую любовь, но великую, святую, безусловную и безграничную любовь невесты…
Он замолчал в наиглубочайшем, сильнейшем движении, так как она внезапно побледнела и стояла перед ним, оцепенев, широко распахнув испуганные глаза и сжав руки.
Он взял ее руки в свои и низко склонился перед ней.
– Ирис, я люблю тебя всем сердцем, – сказал он просто и потому очень убедительно.
– Возможно ли это? – сказала она, и дыхание ее прерывалось. – Я, наверное, сплю… Вы любите меня, вы, явившийся мне как бог Солнца, полюбили меня? Меня, бедную глупую девчонку, недостойную внимания такого мужчины, как вы… О, не шутите со мной так!
Тогда нежно, любовно он заключил ее в объятья и поцеловал в бледные губы.
– Благодарю за это невольное, сладчайшее признание в любви, – сказал он тихо. – Итак, ты и правда хочешь стать моей? Ты, юная, расцветающая весна, и я, стоящий на пороге осени? Любишь ты меня настолько, чтобы совладать с годами, которые пролегли между нами?
– Я ничего не знаю про годы – знаю лишь, что должна или любить вас, или умереть, – ответила она тихо-тихо, словно на исходе сил.
– Ирис, милая моя невеста…
И она стояла безмолвно, прильнув к его груди и онемев от нахлынувшего всеобъемлющего счастья, в большом тихом зале, сквозь открытые окна которого проникала весна, с ее солнечным светом и ароматами цветов, свежая, сильная тосканская весна с ее терпким привкусом, как будто заодно с северным Бальдером[109].
И то были мгновения чистейшего блаженства для сердец, которые через эту сладкую тягу, чудесную силу той любви, что сильнее самой смерти, так быстро и всевластно нашли друг друга.
Как гром и молния среди ясного неба, любовь обрушилась на Ирис и князя Хохвальда: последнему все было ясно, как солнечный свет, с самого первого момента, а Ирис ощущала ее как сладкую загадку, для которой не находила решения. Зигрид, задав прошлой ночью вопрос: «Ты любишь его?» – грубо сорвала перед нею этот покров, и в тихие одинокие ночные часы Ирис осознала, что только последние двадцать четыре часа наполнены для нее чудесным ощущением счастья.
И теперь она и вправду его невеста! Это кружило ей голову – пришлось даже закрыть глаза, так потрясла ее уверенность, что он ее любит, и все крепче обхватывала она его руку, тогда как он боялся увидеть, что она исчезает, как прекрасный сон о любви и счастье, и думал, как должен теперь беречь и охранять это новое, юное счастье…
Из краткого блаженства их обоих вывел звонкий смех под окном – компания собиралась внизу, чтобы совершить экскурсию по вилле.
– Давай на людях сегодня побудем еще посторонними, – сказал князь, отпуская свою невесту-эльфийку. – Завтра я приду к твоему отцу просить твоей руки. Чувствуешь ли ты себя достаточно спокойно, чтобы непринужденно встретить остальных?
Ирис улыбнулась ему снизу вверх с окончательно прояснившимся лицом и ответила с чувством:
– О, все во мне так спокойно, так мирно. Это оттого, что я, благодаря тебе, безмерно счастлива.
Князь поцеловал ее чистый лоб с таким благоговением, словно его губы коснулись реликвии. Потом он быстро шагнул к окну и выглянул наружу.
– Если почтенное общество ждет графиню Ирис и меня – мы уже наверху, – крикнул он вниз.
– Мы так не договаривались! – засмеялась мисс Фуксия. – Отделяться нехорошо!
– Хорошо, мы все аннулируем, – откликнулся Хохвальд, – и обещаем в качестве покаяния все наши предварительно полученные знания использовать во благо общества.
Зигрид, едва услышав слова князя, отшатнулась как ужаленная, первой вошла в здание и поспешила наверх, не ожидая сопровождающего. Она обнаружила Ирис и князя перед фреской Франчабиджо и подкралась к ним сзади тихо, так тихо, что ее шаги по каменному полу не были слышны.
– Цицерон – это действительно портрет Козимо. Тогда среди сильных мира сего существовал обычай превозносить себя сравнением с Античностью, – только это и услышала она из уст князя, когда повернулась уже и Ирис, спокойная, веселая, с чудесно прояснившимися глазами.
– Разве не отличная это была идея: осмотреть виллу истинно con amore[110], вместо того чтобы слушать премудрости мисс Фуксии? – произнесла она дружелюбно.
– Отличная! И кто первый предложил? – испытующе спросила Зигрид.