Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 21)

Бледная и дрожащая, Ирис шмыгнула в свою комнату и тихо закрыла за собой дверь. Что делать? Пойти к отцу и сказать, что Зигрид больна, скорее всего, – больна? Или следует взять ответственность на себя и просто послать за доктором? В конце концов она решила не делать ни того ни другого, понадеявшись, что за ночь нездоровое возбуждение Зигрид уляжется…

И без гнева, преисполненная лишь глубочайшим сочувствием к странно изменившейся сестре, она отправилась в кровать и вскоре заснула, погрузившись в сладкие сновидения, в которых Северное море – чужое, никогда ей не принадлежавшее, – все же так доверительно шептало: «Та́ласса! Та́ласса!..»

И снилось ей, что она опускает руку в воду, всю в красном сиянии заходящего солнца, но вода обжигала горячим, пламенела на руке, будто расплавленный металл… «Та́ласса! Та́ласса!..» – шептала она во сне и пыталась обтереть руку. И оттого проснулась – в чем дело? С колотившимся изо всех сил сердцем Ирис сперва пыталась понять, где она, стараясь окончательно проснуться, но то, что сперва показалось ей продолжением сна, оказалось частью реальности: в бледном красноватом свете ночника рядом с ее кроватью на коленях стояла Зигрид, и ее горячие слезы капали на руку сестры!

– О Зигрид… Зигрид… – пробормотала Ирис, совсем еще сонная.

– Прости меня. Любимая, самая хорошая! – всхлипывала Зигрид. – Я так плохо с тобой обошлась, так несправедливо! Сможешь простить меня?

Тут Ирис проснулась окончательно и свободной рукой обняла сестру:

– Я прощаю тебя! Ни слова больше об этом! Ты, сестренка, плохо себя чувствовала, разнервничалась, потому и наговорила лишнего! Иди спать, Зигрид, – ты слишком мало спишь, это тебя измотало. Или мне пойти и помочь тебе?

– Ты много, много лучше меня, – простонала Зигрид, – я чудовище, невозможная сестрица. Помоги мне, спаси меня, ибо зло вонзило в меня свои когти и вырывает из моего сердца все хорошее, что в нем было. В нем зависть, ненависть, мстительность и другие ужасные чувства вот-вот пустят корни… Если ты, ты – хорошая и чистая, мне не поможешь, они будут расти и созревать…

– Зигрид, Зигрид, не говори так дико, – тихонько попросила Ирис. – Почему ты вдруг, без всякой причины, станешь такой плохой? Ничего же не случилось, что могло бы тебя ранить или рассердить. Отдохни, дорогая, успокой нервы – договорились? Если хочешь, я с радостью посижу у тебя.

– Нет, о нет! – возразила Зигрид, поднимаясь и вытирая глаза. – Постараюсь уснуть. Ничего, что могло бы меня ранить, не случилось, тут ты права. Дурная я, и тебе стоит посмеяться надо мной.

– Смеяться, когда ты страдаешь? О Зигрид! – с любовью возразила Ирис.

Зигрид с глазами, полными слез, поцеловала Ирис, но потом поднялась в задумчивости, ее грудь с усилием вздымалась.

– Любит он тебя? – спросила она наконец тихо, прерывающимся голосом.

– Зигрид!..

– Любит он тебя? – повторила она громче, требовательно.

– Разве могла бы я в это поверить? – ответила Ирис тихо, после недолгой паузы. – Он, человек на вершине жизни, сильный телом и духом, а я лишь глупое юное существо, едва-едва начавшее жить, – нет, Зигрид, я не настолько тщеславна и самонадеянна!

– А ты его любишь? – спросила Зигрид, тяжко дыша.

Ирис не ответила. Она откинулась на подушки и закрыла глаза.

– Ты его любишь? – повторила Зигрид тихо, но с прежней угрозой в голосе.

– Отправляйся спать, сестренка, – мягко попросила Ирис. – Есть вопросы, на которые не стоит отвечать, правда? Эти вопросы лучше и не задавать, Зигрид!

Та тяжело опустила руки вдоль тела.

– Извини, – произнесла она глухо. – А теперь спокойной ночи.

И медленно, едва передвигая ноги, она покинула комнату, тихо и осторожно закрыла за собой дверь. Но у себя она остановилась в беспокойстве и погрозила кулаком в ту сторону, где дремала Ирис.

– Теперь я снова ненавижу тебя, – процедила она, – так что будь со мной поосторожней!

И со стоном, разметав волосы, бросилась она в кровать, где и лежала, пока сквозь жалюзи не пробился утренний свет и беспокойный, неосвежающий сон не смежил ее утомленные веки.

На следующий день в обеденное время общество довольно организованно собралось у экипажей перед воротами Прато на площади Виктора Эммануила: граф Эрленштайн с обеими дочерьми, мадам Кризопрас с Борисом и Сашей, князь Хохвальд, кавалер Спини и княгиня Укачина, урожденная Кризопрас, сестра покойного генерала, которая постоянно жила во Флоренции со своей компаньонкой, а сегодня взяла на себя обязанность сопровождать мисс Фуксию Грант, хотя эта независимая молодая дама совершенно не ощущала нужды в такого рода фрейлине.

Мисс Фуксия Грант, путешествовавшая одна, в сопровождении лишь посыльного и горничной, очень удивилась, когда ей дали понять, что ей необходим своего рода эскорт в виде дамы постарше. Хотя американка с готовностью шла на многие компромиссы, против этого она оборонялась с похвальной энергией, объясняя, что подобные подставные «мамаши» внушают ей непреодолимое отвращение. Так же спокойно, но твердо она держала фронт против более мягкого обозначения – «компаньонка», ибо, по ее уверениям, ей не составляло труда самостоятельно развлечь себя и в компании с самой собой ее никогда не одолевала тоска. Так как посягательства более высокой европейской культуры отскакивали от янки-черепа хорошенькой Фуксии, не нанося ему существенного вреда, то мадам Кризопрас и ее золовка княгиня Укачина стали поочередно и по собственному почину сопровождать эту молодую «дикарку». Так как обе дамы имели на нее виды – как на будущую невестку или племянницу соответственно, – им хотелось также, чтобы она научилась вести себя по-европейски корректно. «Мисс I reckon из Нью-Йорка», конечно, понимала все эти замыслы и принимала их, посмеиваясь в кулачок над бесплодными усилиями любви. Борис Кризопрас с его обширными связями и дипломатической карьерой вовсе не казался ей совершенно неприемлемой партией, но пока она держала его в резерве армии обожателей – на случай, если не найдется какого-нибудь герцога, князя или принца, древнее имя которого она могла бы позолотить своими долларами, вознесясь при этом в «высшие десять тысяч» и став наиочаровательнейшим членом этого сообщества. Однако, так как Борис состоял-таки в «резерве», а не в отставке, она спокойно позволила двум дамам проявлять о ней материнскую заботу, ни в малейшей мере не изменив своих взглядов и образа жизни. Об руку с княгиней Укачиной явилась она к Порта-аль-Прато в назначенное время, опоздав лишь самую малость, и мадам Кризопрас уже издалека приветствовала их и так размахивала при этом своим кружевным зонтиком, что напугала лошадей.

– Пора, changez les places[103]! – закричала она, не обращая внимания на собравшуюся публику, которая с удивлением таращилась на «Inglesi». – Ну, не отправимся же мы дальше, как будто мы одни! Тут не до шуток! Все корзины для пикника здесь? Да? Bon! Саша, держись прямо! Граф Эрленштайн, вы едете с моей золовкой и со мной – наше ландо такое удобное! Мой брат составит компанию вашим дочерям. Саша, ты с нашей дорогой мисс Грант под защитой кавалера и Бориса в последнем экипаже. Voilà![104]

Торжествуя по поводу своего стратегического дара, мадам Кризопрас у себя в экипаже разместилась рядом с родственницей, хорошо сохранившейся дамой со снежно-белыми волосами, что почти компенсировало ее непривлекательность, и предоставила в полное распоряжение графа широкое и удобное заднее сиденье. Остальные распределились в соответствии с ее указаниями: мисс Грант с улыбкой пожала плечами, но осталась в хорошем настроении, Саша же просто сияла. Смуглое лицо Спини оставалось невозмутимым, а Борис, в белом фланелевом костюме с шелковой шотландской подкладкой, выходил из себя и скакал петушком вокруг экипажа с юными дамами Эрленштайн.

– Нет, эта мамина рассадка – просто с ума сойти, – прошептал он князю. – Запереть меня вместе с этой мисс и Сашей! Смехотворно! Что мне делать с Сашей? Я же с ней провожу дни напролет! Почему не отправить в наш экипаж Зигрид Эрленштайн?

– Ну, твоя мать в любом случае постаралась оградить тебя от неприятных мук известного друга с серой шерсткой между двумя охапками сена, – с улыбкой шепнул в ответ Хохвальд.

– Идите же наконец сюда, господин Кризопрас, – воскликнула, смеясь, мисс Фуксия Грант. – Или вы меня боитесь?

– И кто бы не устрашился огня ваших прекрасных глаз? – быстро отреагировал Борис, поспешив к экипажу и заняв там свое место.

Распоряжения фрау Кризопрас оказались и смущающими, и нежелательными также для сестер Эрленштайн. Ирис все еще оставалась под впечатлением пережитой ночью сцены. Она избегала внимательного взгляда Зигрид, опасалась повторения все еще непонятного ей припадка и потому находила не вполне безобидным присутствие рядом князя. Последний, напротив, заметил ее скованность, прочел проскользнувшие на милом юном личике опасения и напрасно спрашивал себя о том, что их породило. Один раз во время поездки он молча устремил на девушку глубокий и долгий вопрошающий взгляд, и это вызвало в ней быструю перемену: сначала она резко покраснела, потом побледнела, а потом глаза ее наполнились слезами…

Зигрид, напротив, казалась оживленной, в почти горячечном возбуждении, и непрерывно говорила, хотя темные круги вокруг глаз и лихорадочный румянец на щеках выдавали бессонную ночь. Она непрерывно занимала князя вопросами и рассуждениями о Флоренции и ее истории.