Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 17)

Когда веер был убран, Ирис пришла в комнату отца.

– Ну, в чем дело, малышка? – спросил он ласково, глядя на нее из-за стола.

– Папа, подумай только, за прекрасным портретом твоей… твоей бедной сестры есть еще один, другой – портрет джентльмена, – таинственно прошептала она и обвила его шею своей рукой.

– Как ты это обнаружила? – спросил в ответ граф Эрленштайн, и Ирис честно рассказала, как все произошло.

Тут граф свесил голову очень низко на грудь.

– Судьба, – пробормотал он почти неслышно. – Почувствовала ли Зигрид то же, что и этот ребенок? И если нет – кто же посмеет усомниться в стойкости духовных сил?

– Папа, о чем ты? – спросила Ирис, не разобравшая тихих слов. – Чей это портрет?

– Это супруг моей сестры, – последовал незамысловатый, но как будто с трудом давшийся ему ответ. – Он мертв, как она. Оба теперь тлен и прах.

– Как печально! – произнесла Ирис со всей силой сочувствия юной души, пока еще столь восприимчивой к чужой боли, а ее красивые фиалковые глаза наполнились слезами. – И мне никогда нельзя узнать даже имя этого человека? – спросила она, помолчав. – Он был, мне думается, добрым человеком, папа, каждая черта его лица говорит об этом.

– Это так, Ирис. Он был человеком чести. Возможно, ему недоставало энергии, но он обладал высоким чувством чести и поистине благородным характером.

– Это видно. Мне он сразу очень понравился. Я не из любопытства спрашиваю, а от сочувствия…

– Лучше тебе не знать его имени, доченька, – ответ прозвучал невесело. – Несправедливость мира в том и состоит, что даже хорошее и честное имя становится проклятием для ни в чем не повинных его носителей, если на него отбрасывает тень преступление. Но что же, солнышко, ты поделаешь с темной стороной жизни? Тени неизбежно рано или поздно падут, так позволь мне, по крайней мере, считать счастьем и задачей моей жизни подольше удерживать тебя вдали от них!

И Ирис не стала дальше расспрашивать. Она тихонько поцеловала отца в морщинистый лоб и удалилась, и в ее юной душе бремя смутного предчувствия беды уравновешивалось победоносно-чудесным, полным тепла, осознанием счастья.

После посещения графа Эрленштайна князь Хохвальд нашел племянника совершенно недоступным для любой беседы, тем паче – для выслушивания доводов рассудка и добрых советов оставить Зигрид Эрленштайн в покое, после того как она предельно ясно продемонстрировала ему, насколько ей показался оскорбительным его переход с развевающимися знаменами к ней от Ирис. Борис же вооружился против этого всем возможным упорством унаследованной от Кризопраса толстокожести: он утверждал, что не позволит Спини запугать себя, а потом заявил, что сегодня для укрепления нервов должен пообедать в одиночестве, после чего не спеша, глубоко надвинув на затылок шляпу, удалился. Кавалер же распрощался с ними, едва они покинули «casa[81] Эрленштайн».

Так что князь Хохвальд двинулся один по виа Торнабуони, чтобы пообедать у Дони, а затем продолжил свой путь в ресторан прямиком по виа Порта Росса, по привычке разглядывая лавочки по обеим ее сторонам. Одна из них привлекла его внимание – перекупщик выставил в витрине антиквариат, но у дверей торговал обычным старьем, то есть был из числа тех умных итальянских продавцов, которым пока не удалось исполнить мечту своей жизни и торговать лишь древностями и ничем другим, и потому еще одним источником заработка для него оставалась перепродажа подержанных вещей. Тем не менее владелец магазинчика, перед витриной которого сейчас стоял князь Хохвальд, по крайней мере не вывесил связки лука наряду с поношенной одеждой, церковным облачением и прочей ветошью, так что он принадлежал к торговцам стариной рангом повыше, у которых среди всякой дряни нередко встречались настоящие жемчужины староитальянского прикладного искусства. В витрине стоял древний ковчег, висело выцветшее церковное облачение, лежали старые кружева, сосуды, ордена, жестянки, кинжалы, веера – часто очень поврежденные, но многие и во вполне пристойном состоянии. Князю бросился в глаза один веер в стиле рококо с жеманными пастушком и пастушкой на пожелтевшем пергаменте и в обрамлении очаровательного орнамента, что напомнило ему о столь неудачном подарке бедного Бориса. Он взглянул на вывеску торговца и, к своему удивлению, понял, что находится как раз там, откуда этот интересный, мастерски подделанный веер и происходил (он узнал у Бориса адрес), и желание выяснить, сознательно ли торговец продал подделку, побудило его зайти внутрь. Он оказался в тесном, затхлом, битком набитом помещении, а за стойкой обнаружил обходительного мужчину, чьи темные глаза выдавали необычайный ум.

– Commanda qualque roba, Signore?[82] – с этим неизбежным вопросом синьор Гвидобальдини шагнул навстречу своему новому клиенту.

– Vorei vedere questo ventaglio[83], – ответил князь, указав на витрину.

В следующее мгновение в его руке оказался слегка потрепанный веер, и он вышел с ним к свету, чтобы внимательно его рассмотреть, но не смог обнаружить ничего, что позволяло бы заподозрить в нем подделку.

– Этот веер хорош, но не так, как тот, который сегодня утром приобрел у вас один мой друг, – сказал он, повернувшись к продавцу.

– А, сеньор имеет в виду тот, что с росписью Буше? Да, это тоже веер с большой историей! – ответ сопровождался восторженным закатыванием глаз. – Вполне вероятно, его расписал сам Ватто, но, к сожалению, на нем отсутствует марка художника, и это в значительной степени снижает его ценность.

– И тем не менее я возьму его.

И князь заплатил две трети от первоначально запрошенной цены, что все еще составляло вполне приличную сумму. Когда он передал деньги, то как бы между прочим спросил:

– Откуда же вы получили веер с росписью Буше?

– Деловые связи с Парижем, – незамедлительно последовал ответ.

«Ага, французская подделка», – подумал князь. Вслух он добавил:

– Я с удовольствием приобрел бы нечто в этом роде. Возможно ли это устроить?

– Вполне вероятно, что да, синьор, но твердо пообещать не могу. Такие произведения искусства – всегда счастливая случайность для торговца, они не так часто попадают в продажу. Но французские веера все же добыть проще всего, так как революция развеяла семейные сокровища, как солому по ветру.

Князь Хохвальд растерялся: все это прозвучало абсолютно естественно – казалось, продавец и сам был обманут.

– Но специально для синьора я могу попробовать раздобыть какой-нибудь замечательный веер, – продолжал торговец. – Возможно, синьор пожелает заглянуть еще раз, скажем, через неделю?

– Хорошо! Я зайду, – пообещал князь.

– Еще что-нибудь вам угодно, сеньор? Только сегодня в мои руки попал прекрасный старинный расписной ларец, превосходно сохранившийся, с гербом Бьянки Капелло. Un molto bellissimo prodotto d’arte[84]. Разрешите показать?

Князь согласился, и торговец поспешил в соседнюю комнату, где принялся распаковывать предложенный предмет. Пока он занимался этим, Хохвальд подошел к прилавку и взял в руки лежавший на нем кинжал, осмотрел его, нашел не имеющим ценности и вернул на место. При этом взгляд его упал на готовое к отправке письмо с надписанным адресом, и ему бросилось в глаза знакомое имя – не от любопытства или даже не по неосторожности, а скорее невольно (что часто происходит, когда человек неожиданно встречает имя знакомого), прочел также и адрес.

«Синьор кавалер Спини, Борго Сан-Якопо, 30».

Князь Хохвальд отошел от пульта к прилавку. Был ли это тот самый, известный ему Спини? Район Борго Сан-Якопо находился совсем рядом, он знал этот узкий, грязный переулок, соединявший Понте Веккьо с виа Маджо.

Продавец вернулся с ларцом, который хотя и был поврежден древоточцем, все же хорошо сохранился, и роспись на крышке и боковых панелях отличалась безупречным рисунком в лучшем ренессансном стиле. Герб Бьянки Капелло в бытность ее великой герцогиней – рассеченный и наверху пересеченный щит, с palle (шарами Медичи) справа и Капелло (шляпой) слева[85] – крепился на крышке сверху, петли и ручка были из частично позолоченного железа. Князь нашел вещицу прекрасной, но усомнился насчет ее подлинности, – реплику на этот счет торговец воспринял весьма спокойно и не стал на итальянский лад клясться всеми святыми. Да, действительно, подтвердить подлинность сундучка ему нечем, но герб сам по себе говорит больше любого документа. В конце концов князь купил ларец и попросил доставить его на виа Маджо для «синьора Хохвальда».

Потом он наконец добрался до Дони к своей «сolаzione»[86] и, сидя за столом, внимательно изучил свое приобретение – веер. В результате этого исследования князь счел его настоящим произведением рококо и снова спрятал с твердым намерением в ближайшее время вручить прелестнейшей собирательнице.

«Как влюбленный прапорщик», – подумал он в приступе едкой самокритики, но улыбаться не перестал и был вполне доволен своей задумкой.

Подкрепившись, князь направился домой, миновал мост Санта-Тринита, вспомнил про Борго Сан-Якопо, и идея навестить кавалера пришла ему в голову, пожалуй, уже в третий раз с момента посещения антикварной лавки. Так что он свернул налево, поискал и довольно скоро обнаружил номер 30; вошел в дом – насквозь пропахшую луком и жиром дыру с темными засаленными ступенями, по которым князь героически начал подниматься, так как одна старуха с нечесаными волосами, стоявшая в ожидании хнычущего ребенка, в ответ на заданный вопрос указала ему вверх, в сторону мансарды. Наверху, под крышей, жило много людей, их имена были написаны на дверях мелом. Так что князь постучал в ту, на которой изящным круглым почерком значилось «Спини», и сначала дважды ответа не последовало, затем как будто неотчетливо раздалось «Entrate»[87], так что он открыл дверь и вступил в довольно большую мансарду, единственное окно которой, выходящее на север, освещало мастерскую художника – так это выглядело. Ее заполняли масляные, пастельные и акварельные краски, валялись кисти, растворители и палитры, стояли мольберты и манекены, а к окну был придвинут чертежный стол, весь, казалось, заваленный набросками, рядом лежали свинцовые перья, чертежные принадлежности, тушь и тонкие кисточки.