Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 16)

Борис сделал кисло-сладкое лицо и пробурчал что-то невнятное – ситуация и без того оставалась для него весьма щекотливой, если учесть, что он сильно потратился для Зигрид, а благодарность получил от той, что отвергла его первой.

«Нет, такое могло случиться только со мной, – думал он, пылая возмущением. – Мисс Фуксия Грант, ваши акции растут!»

Граф Эрленштайн теперь передал веер дальше, кавалеру, с высочайшей похвалой этому хрупкому произведению искусства, и одновременно слегка покачал головой, взглянув искоса на Бориса, что было связано с легкомыслием молодого атташе, которому этот веер определенно стоил целого состояния.

– Однако трудно определить, является ли веер оригиналом Буше или только копией, – сказал он.

– Насколько я могу судить и если мое суждение чего-то стоит, это вполне может быть оригиналом, – сказал Спини, внимательно рассмотрев веер, и передал его князю, который после осмотра хрупкого предмета не смог сдержать улыбку.

– Чему вы улыбаетесь, ваше сиятельство? – воскликнула Ирис с удивлением.

– Ну, я рад увидеть столь изысканную, достойную изумления подделку, – ответил князь Хохвальд спокойно.

– Подделку? – повторили все в один голос.

– Да, а как иначе это назовешь? – спросил князь. – «Имитация антиквариата» звучит, вероятно, приятнее, но не дает точного определения этой вещи, потому что, когда имитация старинного предмета используется для умышленного обмана покупателя, то это, строго говоря, подделка. Я полагаю, Борис, что ты приобретал этот веер как подлинный, так сказать?

– Конечно, дядя, – мрачно буркнул Борис. – Этот малый, торговец антиквариатом, клялся… Не помню чем… Уверял, что веер настоящий и он может это подтвердить письмами Помпадур и Буше. Он мне и эти письма показал, и они выглядят ужасно древними!

– На чем же основано ваше утверждение, что это фальшивка, князь? – спросил Спини с несколько снисходительной улыбкой. – Возможно, вы подразумевали, что это копия? В этом случае любую копию можно считать подделкой оригинала.

– Этот веер отнюдь не копия, – с полной убежденностью возразил Хохвальд. – Копия должна быть по крайней мере столь же почтенного возраста, что и оригинал. Этот же веер, несмотря на пятна на слоновой кости и на шелке, вряд ли старше одного года.

Общее «ах!» удивления сорвалось со всех уст.

– И чем же вы подкрепите свой приговор? – с явным недоверием продолжил допрос Спини.

– Во-первых, текстура шелка, – ответ прозвучал очень уверенно. – В прошлом веке, к которому должен был бы относиться веер – будь он оригиналом или копией, все равно, – в прошлом веке ткали иначе, нежели теперь. Конечно, это удастся подтвердить только сравнением с каким-либо лоскутом, безусловно вытканным во Франции в восемнадцатом веке, но я, со своей стороны, совершенно уверен.

– А есть еще что-то, кроме этой истории с шелком, что подтверждало бы ваше суждение? – покачал головой Спини.

– Собственно роспись. Я знаю рисунки Буше, которые в данном случае послужили образцом, – но это так, кстати. Рисунок, цветовое решение и техника исполнения в этом веере мастерские, даже достойные восхищения. Сами краски применены так деликатно, как «выгоревшие», чтобы создать впечатление столетней живописи, и тут все тоже просто великолепно. Но дьявол прячется в деталях – и здесь это гуашь. Без нее было не обойтись, допускаю, чтобы без ущерба для живописи использовать искусственно состаренный, с пятнами шелк, но это-то и выдает всю историю – естественно, лишь для самых посвященных. Краска слишком уж свежа для стодвадцатилетней. Прозрачная акварель сослужила бы здесь лучшую службу и позволила бы обвести вокруг пальца даже знатоков… Если не принимать во внимание шелк!

– Вы искушенный знаток древностей, князь, – оценил Спини, еще раз изучив веер. – Тут уж, видно, ничего не остается, кроме как признать поражение, пусть и не без легких сомнений и опасений.

– Они отнюдь не возбраняются, кавалер. Я лишь высказал личное мнение.

– Что ж, стоит исследовать вопрос более детально, – предложил граф Эрленштайн. Он покинул комнату и вскоре вернулся с лупой и лоскутом вышитой шелковой ткани. – Это от подвенечного наряда моей прабабушки, – пояснил он, – он хранится в семье уже более ста двадцати лет. Давайте же сравним ткани, ибо этот материал – французский, согласно записи в расходной книге жениха, который, по обычаю того времени, дарил платье невесте.

Результат исследования оказался весьма наглядным: через лупу разницу в качестве ткани, изготовленной на ручном ткацком станке и на механическом, изобретенном лишь после смерти Буше, мог заметить каждый.

– И стоит ли беспокоиться? – воскликнула довольная Ирис. – Этот веер – прекрасное и высокохудожественное пополнение моей коллекции! В ее каталоге он должен был бы значиться как «копия с Буше», но я ничуть не против и «подделки под Буше»!

– Господин фон Кризопрас, похоже, хочет заявить в муниципалитет на торговца древностями, который всучил ему эту подделку, – съязвила Зигрид.

– Да, именно этого мне и не хватало прямо сейчас, – в ужасе ответил Борис. – Беготня, встречи, что я знаю, и потом этот парень все-таки оказывается неподсудным, потому что наверняка припас доказательства своей невиновности, тут уж к бабке не ходи. Но я предлагаю оставить наконец этот проклятый веер и поговорить о чем-нибудь другом! Например, о прогулке по окрестностям. Не хотим ли мы куда-нибудь выехать?

– Мы за, – согласился граф Эрленштайн. – Только сегодня, пожалуй, для этого уже слишком поздно, по крайней мере, если ехать подальше.

– Я так хотела бы увидеть виллу Поджо-а-Кайано, где Бьянка Капелло с супругом умерли после адского званого обеда, который она приготовила кардиналу, своему деверю[78], – умоляюще произнесла Ирис.

– А, у Прато, – сказал Спини. – Туда идут несколько поездов.

– Давайте отправимся не сегодня, а завтра, – вмешался в разговор граф. – Мне сегодня вечером нужно покончить с кое-какими делами.

– Но позвольте же Саше захватить графинь на небольшую прогулку, – предложил Борис, уже слегка оправившись от пережитого недавно удара. – И, возможно, я тоже смог бы присоединиться, ну как… как dame d’honneur[79], так как мама сегодня с нами тоже поехать не сможет, она собирается к тетушке Укачиной.

Все рассмеялись, так как Борис произнес свой монолог достаточно комично.

– У меня вторая половина дня свободна, – вставил свое слово и князь Хохвальд, взглянув на Ирис, в глазах которой блеснула радость. – Пожалуй, я мог бы взять на себя почетную роль дядюшки…

– Как славно, дядя! – воскликнул Борис восторженно.

Ему казалось, что еще чуть-чуть, и выпадет исключительно удачная возможность приударить за Зигрид. Князь Хохвальд улыбнулся, ибо вполне понимал энтузиазм племянника. Однако он имел и сомнение, не присоединится ли к их маленькой компании и кавалер, который казался все более мрачным. Графу между тем пришлось по душе предложение князя сопровождать дам, и он дал свое разрешение на поездку в сады Боболи, где он и сам, вероятно, позже хотел бы побывать. Однако он не приглашал кавалера и потому был крайне удивлен, когда это вдруг сделала Зигрид. Смуглое, хотя и бледное лицо Спини от этого внезапно стало еще темнее, так как кровь прилила к нему, а в его странных светлых глазах вспыхнул огонь триумфа. Он схватил руку Зигрид, молча поцеловал ее и не заметил, что юная дама при этом побледнела. Но раскраснелся и еще кое-кто – от гнева в данном случае, и это был бедный Борис Кризопрас: в тот момент у него было лицо точь-в-точь как у кожевенника, из рук которого только что уплыла особенно ценная шкурка.

Все быстро договорились о том, в котором часу встретиться для прогулки, а затем джентльмены откланялись.

Когда они покинули салон, граф Эрленштайн собрался было тоже вернуться в свою комнату, но у двери обернулся.

– Зигрид, – сказал он серьезно, – меня неприятно поразило, что ты пригласила на вашу сегодняшнюю прогулку кавалера. Зачем ты вдруг поощряешь его, ведь до сих пор ты с таким тактом держала маложелательного поклонника на должном удалении?

Зигрид чуть помедлила с ответом, затем спокойно проговорила:

– Да, папа, это было очень неосмотрительно с моей стороны. – И продолжила более резко: – Я просто не могла вынести мысль, что придется совершить эту прогулку в компании Бориса Кризопраса!

– Почему же с господином Кризопрасом? – с недоумением отреагировал граф. – С вами же будет Саша, а также князь Хохвальд…

– О, вряд ли князь Хохвальд принимает в расчет меня! – воскликнула Зигрид не без резкости, бросив на сестру многозначительный взгляд. – Папа, это был порыв отчаяния, и я сразу об этом пожалела. Кавалер – вполне приятная компания, он ведь остроумный, образованный и немного таинственный, все так, еще бы не эта ужасная его одержимость мною, – добавила она со вздохом. – Но даже ее, папа, легче пережить, чем ухаживания несносного Бориса, чувства которого разгорелись за одни сутки, и все из-за отказа Ирис!

Граф с улыбкой покачал головой.

– Дети, у вас премилый выбор женихов, – сказал он не без юмора и покинул салон, провожаемый радостным смехом графини Ирис, которая тотчас отправилась в свою комнату справа от салона и убрала веер в предназначенный для коллекции шкаф.

Однако Зигрид не смеялась. Помрачнев, секунду-другую она провожала свою сестру странным, почти злым взглядом, потом быстро повернулась и спустилась в нижние помещения дворца, где повариха готовила рranzo[80], попутно совершенствуя свои поразительные навыки общения с персоналом.