Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 15)

Это и заставило ее очнуться. Она сделала глубокий-глубокий вдох, словно пробуждаясь из глубокого гипнотического сна, и медленно собралась с мыслями, потерла виски кельнской водой[75], пока вновь не пришла в себя. Более всего в этом ей помог футляр, все еще лежавший на полу. Ковер, покрывавший здесь мраморный наборный пол, был не таким толстым и мягким, как внизу, поэтому удар оказался более жестким. Миниатюра, к счастью, уцелела, однако рама, ее обрамляющая, слегка отошла, и Ирис, к своему огромному удивлению, обнаружила под женским портретом еще один, написанный бесконечно тонко и нежно, но мастеровито, портрет мужчины в черном сюртуке и белом галстуке: интересная голова, лицо с несколько меланхолическим выражением – вероятно, такое впечатление складывалось из-за того, что густые темные брови соединялись над классическим носом, и это делало взгляд невеселым. Рот говорил, возможно, о недостатке энергии, но отличался красивой – и даже очень – формой, что подчеркивали темные усы над верхней губой. Короче говоря, это был портрет аристократа, полного благородного спокойствия и обаятельной доброты, так что Ирис никак не могла на него налюбоваться. И тут вновь произошло нечто странное: у нее из глаз потекли слезы, она плакала, плакала, сама не зная о чем. И с этими слезами вытекло все то оцепенение, которое юная девушка все еще ощущала в себе, и она почувствовала, как к ней возвращается ее привычное «я».

Футляр она также спрятала в потайное отделение своего сундучка, а ключ от него всегда держала при себе. Затем она собралась, переоделась в дневную одежду. Постепенно ее глаза заблестели, как обычно, а очаровательное лицо вновь обрело краски. Едва она завершила свой туалет, как в дверь тихонько постучали.

– Ирис, – донесся снаружи голос Зигрид, – Ирис, у нас гости!

– Кто?

– Кавалер Спини и Борис Кризопрас.

– Зигрид, пожалуйста, извинись за меня внизу. Я еще не вполне готова. Сделаешь?

– С удовольствием, – последовал ответ. И после небольшой паузы из-за двери раздалось: – Князь Хохвальд тоже там…

Внутри некоторое время было тихо, а затем Зигрид услышала:

– Пожалуйста, иди, не жди меня! Папа же уже принял господ? Я тоже скоро спущусь…

Снаружи, перед дверью, Зигрид вцепилась за дверной молоток так, будто без этой опоры вот-вот могла упасть. Горький изгиб ее рта стал еще жестче, и, не ответив, она начала медленно и тяжело спускаться по лестнице в ампирный салон, где граф встретил гостей.

Ирис же быстро украсила высокий воротник-стойку, облегавший изящную шею, простой серебряной брошью-подковой, вытащила из вазы с цветами снежно-белый нарцисс и приколола его к платью, а затем поспешила вниз и вошла в салон лишь на несколько минут позже Зигрид.

Когда она здоровалась с князем и подала ему руку, ее щеки предательски вспыхнули – она никак не могла этому помешать, хотя чувствовала на себе взгляд Зигрид. Впрочем, полная уважения сердечность князя и его обаятельное дружелюбие помогли ей быстро справиться с неловкостью, которой она невольно выдала больше, чем хотела. Утешало ее лишь то, что, возможно, князю ее румянец ничего – очевидно ничего, совсем ничего! – и не сказал, что он вообще не обратил на него внимания, а коли так, то все можно списать на дурацкое смущение, но Зигрид! О, если бы ей удалось скрыть это и от Зигрид! До сих пор у Ирис не было от сестры секретов, потаенных мыслей, но теперь вдруг полная откровенность оказалась для нее невозможной, и пришлось признаться себе, что существуют вещи, относительно которых человек только сам себе советчик. В маленькой компании это ее новое состояние в первую очередь бросилось в глаза именно Зигрид, которая неотступно наблюдала за Ирис, ибо беседа была общей и говорили сначала о палаццо графа, а затем – о флорентийских дворцах в общем и в частности.

– Ратуша, сегодняшнее Палаццо-дель-Комуне, раньше называлось палаццо Спини, по крайней мере его часть, обращенная к Арно, – сказал граф. – Это дом ваших предков, кавалер?

– Да, sic transit gloria mundi[76], – вздохнул Спини и посмотрел на Зигрид. – Но еще не все потеряно. Значительные земли, прежде принадлежавшие Спини, сейчас находятся во владении одного моего старого родственника, и есть перспектива, что я унаследую этот маркизат.

– И где он находится? – поинтересовался князь.

– В Маремме, – ответ прозвучал хладнокровно и гордо.

– Ради всего святого! – с испугом воскликнула Ирис. – Вот уж дар данайцев, остается только покорнейше благодарить! Это же ужасный малярийный край…

– Контесса[77], Маремма – уголок райской красоты и изобильной флоры, – с горящими глазами возразил Спини. – Малярия царит там только с июня до середины сентября и совершенно не вредит тому, кому это известно.

– Обрести такие знания – исключительно опасный эксперимент, – вставила свое слово Зигрид.

Со значением взглянув на нее, кавалер защитил свое будущее наследство:

– Это время проводят на море.

– Что тут скажешь, ужасные земли, – проговорил Борис, все существо которого было возмущено самим фактом присутствия Спини. – Графиня, вы ведь отдадите предпочтение России, хотя и более холодной, но и более здоровой, не так ли?

– Пока что я очень довольна городом, в котором нахожусь, и никаких иных особых пожеланий не имею, – остудила Зигрид его пыл.

– Да и правда, ты ведь всегда стоишь на твердой почве действительности, – поддразнила ее Ирис. – Знаете, князь, моя сестра жестко порицает людей, которые в поэзии, в прозе, в мыслях тоскуют о далеком. И в некотором смысле она права: мы ведь сейчас в прекраснейшей стране Европы, куда стремятся и художники, и дилетанты… Но люди все равно склонны тосковать и очаровываться тем, чего у них нет.

– И куда влечет вас, графиня? – поинтересовался князь Хохвальд.

– Я родилась и выросла в Италии и ее никогда не покидала, но все же я немка, – ответила она уверенно, а потом, зардевшись, с жаром продолжила: – Да, немка сердцем и по имени, и влечет меня к немецкому лесу и немецкому морю!

Граф тихонько улыбнулся.

– Ты еще так молода и все еще успеешь, – сказал он доброжелательно.

– Дядя, а ведь Хохвальд стоит на море и в окружении лесов, да? – выступил между тем Борис. – Это же, собственно, скандал, что я до сих пор у тебя не бывал.

– Совсем не поздно это исправить, Борис, – ответил князь. – Надеюсь и даже уверен, что ты еще вдоволь поохотишься в моих лесах.

– Ну конечно, дядя – колоссальный охотник, скажу я вам, – ответил Борис, с удовлетворением подумав о своем охотничьем наряде. – Я припоминаю, что мы, графиня Зигрид, с вами недавно слегка разошлись во мнениях об объектах охоты… Помните, на обеде у княгини Укачиной, моей тетушки. Там подавали такое блюдо с трюфелями, и я утверждал, что это вальдшнеп, а вы говорили, что это из бекасов, что же, по сути, одно и то же…

– Какой же из вас охотник? – перебила его Зигрид с улыбкой. – Салма точно была из мяса бекаса.

– И вы, и я были так уверены в собственной правоте, что даже поспорили, и цену спора каждый должен был определить сам, – продолжил Борис. – Так вот, графиня, я проиграл. Спросил у повара, и это действительно были бекасы.

– Вне всякого сомнения, дорогой господин фон Кризопрас, – последовал иронический ответ.

– И раз уж мне было позволено установить цену, – сказал Борис и вытянул продолговатый футляр, который затем передал Зигрид. – Старинный веер для вашей коллекции, графиня, – добавил он, искоса бросив на кавалера торжествующий взгляд.

– Очень мило! – небрежно и не без злорадства произнесла Зигрид. – К сожалению, веера собирает моя сестра Ирис, а не я!

Она со смехом приняла футляр из рук Бориса, который, казалось, был совершенно убит своим промахом.

– Впрочем, спасибо, господин фон Кризопрас, – сказала она и, так и не открыв, протянула Ирис простой футляр из белого картона. – Возьми, сестрица, для своей коллекции, я охотно передаю его тебе, ведь сама предпочитаю новые веера, да и то только когда мне жарко!

Конечно, это был вполне определенный от ворот поворот, но Зигрид могла бы, пожалуй, преподнести его чуть деликатнее, как показалось всем присутствующим и прежде всего самому бедолаге Борису, который сидел как пудель, облитый водой, и не понимал, смеяться ему или обижаться. Только губы Спини слегка изогнулись в улыбке, чего Борис, к счастью, не заметил. Ирис, совершенно застывшая от небрежных слов сестры, взяла у нее футляр и поспешно его открыла, надеясь каким-то образом смягчить ее жестокость. Она также развернула веер из шелковой бумаги и тут же вскрикнула в искреннем восхищении:

– Как восхитительно, как прекрасно!

На каркасе из слоновой кости время и долгое использование оставили свои отчетливые следы, ибо тонко вырезанные стержни местами были восстановлены, а позолота пообтерлась. Сам веер был из светло-голубого шелка, который местами пожелтел, но все еще оставался неповрежденным, и на нем была хорошо сохранившаяся, удивительно нежная роспись гуашью, с представленной группой амурчиков, которых Амур учит стрелять из лука по мишени в виде сердца. Живопись была подписана «Франсуа Буше», и, кроме того, имелась монограмма «J. de P.» с короной маркизы – знаком Помпадур.

– Нет, правда очаровательно. Только посмотри, папа! – добавила она и показала веер графу, потом протянула руку Борису Кризопрасу. – Так как сестра торжественно произнесла акт отречения в мою пользу, выражаю вам самую сердечную благодарность. Я в совершенном восторге и безумно рада такому сокровищу!