Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 19)

– Россини, виа Кондотта, двенадцать, – негромко пробормотал князь и занес адрес в свою записную книжку. – А как же насчет моего долга перед вашим другом?

– Да, что ж… Пожалуй, лучше всего через меня, – сказал Спини, весьма органично разыгрывая роль посредника. При этом он назвал цену живописной копии – чуть повыше максимально возможной.

Нынче итальянец любого сословия настолько привык торговать и торговаться, что совершенно не ожидает, что покупатель немедленно согласится на первую затребованную и почти всегда завышенную цену. Когда же князь извлек всю сумму одной хорошо разглаженной банкнотой из своего бумажника и без слов передал кавалеру, тот ощутимо покраснел.

– Мне следовало бы сказать другу, что он просит слишком много, – неуверенно произнес он.

– Вовсе нет, – возразил князь. – Копия виртуозная, сам Беато Анджелико пришел бы в восторг от нее. Я и не ожидал, что за нее попросят меньше!

Спини молча принял банкноту, нацарапал на одной из своих визитных карт «Pour acquit[93] за копию “Мадонны делла Стелла” от синьора Ферранте Рана» и протянул ее князю.

– В этом нет необходимости, – сказал Хохвальд, который, не дрогнув, принял эту расписку лишь для того, чтобы немедленно порвать ее. – Пожалуйста, передайте вашему другу мою искреннюю признательность за то, что он пошел мне навстречу.

Вновь на смуглом лице Спини возникло нечто вроде стыда или смущения, но он опять промолчал и последовал за князем в палаццо, во дворе которого, украшенном изысканно оформленной цистерной[94], их уже поджидали сестры Эрленштайн и Кризопрасы-младшие. Борис сиял, ибо Зигрид была почти милостива и даже продела поднесенную им чайную розу в петлицу своего жакета. Однако еще сильнее бросилось князю в глаза, как при появлении Спини просияло некрасивое лицо Саши… Но необычные светлые очи кавалера были неизменно устремлены лишь на прекрасные холодные черты Зигрид, которая на страстный немой призыв этих глаз совсем никак не реагировала, – и бедная Саша опечаленно повесила голову.

Впрочем, человеческая природа склонна к эгоизму, и так как в это мгновение графиня Ирис, приветствуя князя, протянула ему маленькую затянутую в перчатку правую руку, при этом по-детски очаровательно и почти испуганно взглянув на него своими фиалково-синими глазами, Хохвальд тут же забыл юные страдания племянницы, чтобы ничего не упустить из сладких чар этого прелестного цветка.

Маленькая компания тотчас отправилась на запланированную прогулку, целью которой сегодня стали сады Боболи[95]. Они выбрали кратчайший путь к Понте-алле-Грацие, миновали лавки Сан-Никколо и поднялись к Бельведеру[96] по виа делла Коста-Сан-Джорджио. Великолепный парк палаццо Питти был пуст, ибо сегодня туда не допускали широкую публику; никаких туристов, вооруженных красным «бедекером» или коричневым «гзель-фелсом»[97], никто не угрожал тенистым аллеям и берегам тихих прудов, сегодня никакие «Очаровательно!», или «Нет, как мило!», или «Very splendid, indeed[98]» не нарушали ни с чем не сравнимое наслаждение, которое дарит глазу этот великолепный участок земли. Стих шум большого города, царственно раскинувшегося внизу, со всеми своими куполами и башнями, над которым в синем горном воздухе таяли вершины Апеннин, облитые золотом клонящегося к западу солнца.

– Тоскуете ли вы, графиня Ирис, по Северному морю, глядя и на этот пейзаж? – спросил князь Хохвальд свою соседку, которая молча созерцала великолепную картину у своих ног на галерее Казино Бельведера…

– Как вы… Я как раз думала о Северном море, – ответила она потрясенно. – Возможно, всегда жаждешь того, чего у тебя нет, – добавила она с наимилейшей мудростью.

– Или того, чего не знаешь, – дополнил князь с улыбкой.

– Или того, чего не знаешь, – повторила она задумчиво и добавила, оживившись: – Но я знаю наизусть все «Песни Северного моря» Гейне, все, абсолютно все! И это не тоска? Или даже так: не тоска ли это по дому?

– Все возможно, и то и другое, графиня, – ответил князь Хохвальд. – Я тоже в своем уединении, когда серо-зеленые волны бросали пену прямо мне под ноги, частенько читал и перечитывал «Песни Северного моря». Но все наизусть я их не знаю.

– Конечно, только те, что лучше всего подходят вашему Северному мору по звучанию и настроению? – с жаром предположила Ирис.

– Северному морю и мне, графиня.

– О, прошу, скажите, какие вы любите больше всего?

– «В дощатую стену…», «Мне снился тихий дол в краю безлюдном», «Буря»[99]…

– О, это печальные песни… Неужели и вы столь же грустны? – спросила Ирис, подняв на него большие вопрошающие детские глаза. – Нет, мне нравится «Слава морю» – «Та́ласса! Та́ласса!..»[100]. Но вы – почему же предпочитаете то, что говорит о кораблекрушении?

– Разве не мог я сам потерпеть крушение, графиня Ирис?

– Вы, князь? – Она вновь удивленно вгляделась в него большими глазами. – У вас ведь есть все на свете, чего только человек может пожелать! О, вы и кораблекрушение?

– Разве это «все на свете, чего только человек может пожелать», от чего-то уберегает? – задал он встречный вопрос. – Однако откуда вам знать об этом?! Вы так юны, и мир открыт перед вами! Я же, я – старый человек…

– О, князь Хохвальд! – запротестовала она со смехом.

– Я немолод, – продолжил он, глядя на нее сверху вниз, – однако и меня порой обуревают глупые мечты. И потому превыше всего из «Северного моря» я ценю «В дощатую стену», и когда волны ночами шуршат, то слышу всегда слова из этой песни:

Они шумят и бормочут Мне под самое ухо: «Безумный! Рука у тебя коротка, А небо далеко, И звезды там крепко Золотыми гвоздями прибиты. Напрасно тоскуешь, Напрасно вздыхаешь… Уснул бы… Право, умней!»

Ирис не ответила, но сильно побледнела, слезы выступили у нее на глазах, белокурая головка поникла, и она спрятала глаза, однако прелестное лицо залила краска, что не осталось без внимания князя.

– Но, Ирис, мы все же хотели бы идти дальше и уже заждались тебя! – От выхода с галереи раздался голос Зигрид, звучавший строго и чопорно. – Хочешь оставаться здесь, наверху, до самого захода солнца?

– Следовало бы, в конце концов, посетить Бельведер и для этого, графиня, – возразил князь Хохвальд, идя навстречу ворчунье, которая стояла у дверей, холодная, бледная, со сверкающими глазами. – Однако и сейчас вид отсюда так прекрасен, что с ним тяжело расстаться!

– И о чем же мы говорим перед лицом этой великолепной панорамы? – спросила Ирис шутливо, к ней вернулась ее озорная повадка. – Ты, возможно, не поверишь, Зигрид: о Северном море, и кораблекрушении, и звездах, прибитых к небесам…

– О, Северное море… Старая твоя песенка, – равнодушно, но со странной улыбкой сказала Зигрид. – Avanti, avanti, иначе к Васка-дель-Изолотто[101] мы явимся слишком поздно, – добавила она почти яростно и начала спускаться по лестнице Бельведера.

Они направились по дороге мимо статуи Dovizia – Изобилия, над которой работали три мастера (в этом образе предстала великая герцогиня Иоанна[102], неудачливая соперница Бьянки Капелло), и спустились затем по лестнице к фонтану Нептуна, где Ирис немедленно подружилась с лебедями, которым она бросала прихваченные хлебные крошки.

Когда же они тронулись дальше, к Прато-дель-Уччеларе, Зигрид взялась за Сашину руку, а кавалер, который неизменно был начеку, подошел к ней с другой стороны. Борис с удлинившимся лицом обернулся назад, к Ирис, которая шла рядом с князем, и та не смогла сдержать смех перед этой гримасой русского дипломата, обнаружившей столь малую степень дипломатической выучки.

– Он на самом деле хороший парень, – шепнул ей князь.

Она тут же посерьезнела.

– О, как скажете, ваше сиятельство! Наверное, действительно нехорошо дразнить его снова и снова, – произнесла она с раскаянием. И продолжила с прежним озорством: – Но ведь он прямо-таки сам напрашивается!

Стараниями Зигрид – преднамеренными или нет, кто знает, – беседа стала общей. Борис Кризопрас в весьма резких выражениях описал римский ипподром, где ему, конечно, «ужасно не повезло».

– С чистокровным-то тракененским – да этого коня расцеловать можно, дядя! И кто же выигрывает первый приз? Какая-то монголоидная кривоногая курица, на которой жокей скачет как дикий турок. Колоссальный провал – это было все равно что проглотить луну в качестве сыра на бутерброде!

– Как хорошо, что с луной таким образом не обойдешься, – произнесла Ирис задумчиво и поискала глазами бледный диск, призрачно светившийся на синем, все еще пронизанном солнечным светом небосводе.

– Хорошо вам шутить, графиня, – огрызнулся Борис. – Вы хотя бы подсмеиваетесь, не желая причинить боль, в отличие от вашей сестры-графини.

– Но господин Кризопрас…

– Да-да, это так. Нет, с высокими дамами фон Эрленштайн, кажется, не видать мне счастья!

– Это вам только кажется, господин Кризопрас? – поддразнила Ирис. – То есть, – поспешно добавила она, – вы всем нам очень нравитесь, вы всегда так милы и любезны, что было бы чистой неблагодарностью этого не замечать! Так что мы очень дорожим вами как другом, мы вас ценим, вот только…

– Это вы мне уже однажды говорили, графиня Ирис.

– Ну а Зигрид?

– О, графиня Зигрид изъяснялась не столь дружелюбно!

– Борис, типичный Борис! – с улыбкой вставил князь. – На твоем месте я обязательно принял бы предложенную дружбу.