Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 11)

– Спасибо, папа, – кивнула она в ответ и последовала к роялю вслед за Зигрид, которая всегда ей аккомпанировала.

Сестры быстро сошлись во мнении, что здесь и сейчас стоит сыграть «Reverie» Анри Вьётана[57], – Ирис поднесла небольшую коричневую скрипку к изящной шее и подняла смычок…

И тут взгляд ее упал на любопытствующих, подошедшее из соседних комнат общество: все хотели поглазеть на белокурую немецкую графиню во всем очаровании ее молодости – и Ирис побледнела, даже губы ее побелели, и рука со смычком снова опустилась. И тут она увидела Марселя Хохвальда, который стоял в ближайшей к ней оконной нише, и ободряя ее, склонил голову едва приметно для окружающих. Однако Ирис заметила и поняла этот знак, с благодарностью улыбнулась в ответ – и вновь подняла смычок… Полились звуки, словно музыка сфер, золотая, полнозвучная, захватывающая. Уже после первых тактов девушка справилась со скованностью, полностью отдалась во власть мелодии, так что и салон, и люди для нее исчезли, а ее огромные, обычно смеющиеся детские глаза теперь казались серьезными, словно она обрела просветление, словно глядит в пустоту или в святилище, доступное только ее взору.

Оглушительный шквал аплодисментов, крики «браво» и «бис» последовали за последним чарующе тихим звуком и напугали юную девушку чуть ли не до слез. Однако прежде, чем она окончательно пришла в себя, королева с увлажнившимися глазами уже обняла ее и расцеловала в пылающие щеки.

– Как же богато вы одарены! – проговорила она взволнованно. – Своей музыкой вы подарили моему бедному сердцу отраду и утешение, впервые за долгое-долгое время. Вот… – Она стянула с левой руки перчатку и сняла с пальца кольцо. – Прошу вас принять как память обо мне вот это кольцо, быть может, оно принесет вам счастье – больше, чем мне!

Затем высокая гостья взяла себя в руки. Когда она скрылась в сопровождении хозяйки дома и ее детей, Ирис пришлось пережить поистине дурманящий поток похвал – все превозносили ее игру. Она выслушала все молча и затем отступила назад, чтобы бережно уложить в футляр свою скрипку. Внезапно перед ней вырос князь Хохвальд.

– Я совершил открытие, – сказал он.

– О, не томите, прошу вас, – ответила она, беззаботно улыбнувшись.

– Это может вас разгневать, графиня.

– Да? Скорее говорите, ваше сиятельство. Из-за такого вступления я сгораю от любопытства!

– Ну что ж, мне открылось, что вы высокомерны, графиня!

Светлый, беспечный смех опроверг его суждение лучше любых возражений – будь даже они высказаны в печати, в письме или устно.

– Это смело, ваше сиятельство, я за собой такого не замечала, – веселилась она. – Могу ли я поинтересоваться, что привело вас к такому выводу?

– Что ж, то было достойное удивления равнодушие, с которым вы принимали комплименты в свой адрес. Я наблюдал за вами, – серьезно объяснил князь.

– В самом деле? – спросила Ирис бесхитростно. – Но вы же неверно все истолковали, ваше сиятельство. Видите ли, я принимала сказанное не равнодушно, но испытывала сожаление и, если позволите, даже некоторую досаду, ведь среди всех этих людей не нашлось ни одного и ни одной, в ком я увидела бы настоящую радость от искусства, настоящую любовь к музыке. «Charmant!»[58], «Очаровательно!», «Восхитительно!», «Ravissante!»[59], «Splendid!»[60] и «Molto bellissimo!»[61] – вот и все, – заключила она почти печально.

Князь улыбнулся.

– Графиня, вы лишь узнали, каково наивысшее признание, дарованное толпой. Но что никто не почувствовал глубже – это слишком уж жестокий приговор. И я подошел сказать, что ваша игра глубочайшим образом тронула меня и взволновала мое сердце. Но теперь…

– Благодарю вас, – перебила она тихо и протянула ему руку, которую он удерживал, быть может, чуть дольше необходимого, пока искал глазами ее глаза.

Она твердо выдержала этот взгляд, но очаровательное личико внезапно вспыхнуло, а затем столь же стремительно побледнело. Когда князь Хохвальд освободил изящную ручку с нежными пальцами, он увидел блеснувшее на одном из них кольцо королевы – продолговатый, удивительной красоты опал, обрамленный бриллиантами.

– И еще одну вы, графиня, должны исключить из толпы, – сказал он. – Я имею в виду ту, что одарила вас этим кольцом. Ваша игра вызвала у нее настоящие слезы, она плакала, и этот дар был спонтанным, импульсивным – как и все, что она делает, к сожалению.

– Да, вы правы, то, что сказала королева, сердечно меня обрадовало. К тому же это кольцо… – Ирис позволила электрическому свету играть оттенками опала в обрамлении сияющих вокруг бриллиантов. – Прекрасное кольцо, – добавила она с простодушной радостью.

– И все же мне не хотелось бы, чтобы вы его носили, графиня!

– Почему?

– По двум причинам. Первая: опал, по старинным поверьям, обладает таинственной силой, которая делает его обладательницу несчастливой, – ответил князь.

– Но, – сказала Ирис изумленно, – но это ведь…

Она запнулась.

– Суеверие, хотели вы сказать, – закончил он за нее. – Да, графиня, у каждого свои слабости, особенно когда дело касается определенных вещей.

– Не вполне понимаю вас, – удивленно проговорила она.

– Охотно верю. Возможно, вы не понимаете меня даже наполовину, – возразил он с полуулыбкой.

– А вторая причина, ваше сиятельство?

– О, она очень тесно связана с первой!

– Знаете, князь, сфинкс из Фив по сравнению с вами загадывала просто детские загадки! – рассмеялась Ирис.

– Нет-нет, с ней я соперничать не посмею, – последовал ответ.

– Но все же причина, вторая ваша причина против кольца! Я должна рискнуть и по крайней мере услышать ее, пусть даже смысл ваших речей останется темен для меня!

– Вторая причина ясна, как солнечный свет. Я представил себе эту картину, и для ваших рук подходят только два типа колец – нет, в самом деле…

– И?

– Простое широкое золотое для правой…

– Обручальное? – с улыбкой и совершенно невинно уточнила Ирис.

– Да, – ответил князь.

– А для левой?

– Для левой… – проговорил он и запнулся. – Нет, графиня, вам нельзя носить этот опал, действительно нельзя, – добавил он горячо. – Вы не созданы для несчастий, страданий и тьмы, подумайте: что, если опал и вправду может погасить необходимое вам для жизни солнце. Я хотел бы сказать «отдайте мне это кольцо» и хотел бы за это вручить вам другое… Но я почти старик, в любом случае – человек, встретивший осень свой жизни, и вы не доверите мне столь ценное воспоминание о слезах королевы, о слезах, вызванных вашим искусством…

– Но всегда же говорят, что зрелость надежнее юности, – прервала его Ирис с улыбкой.

Он серьезно и растроганно посмотрел в ее ясные, невинные очи.

– Да благословит вас Бог, – сказал он тихо, так тихо, что она едва расслышала его слова, и в этот момент граф Эрленштайн подошел сообщить дочери, что пора ехать домой.

Он уже отыскал в толпе Зигрид, и им оставалось только проститься с хозяйкой дома. Князь Хохвальд улучил момент, чтобы попросить разрешения навестить графа.

– Это доставит мне огромную радость, – дружелюбно ответил тот. – У нас после переезда еще не все в порядке, но, с помощью дочерей, мы, вне всякого сомнения, отыщем уголок, чтобы поговорить.

Когда все кончилось и Хохвальд пожелал спокойной ночи измученной, но весьма довольной успехом вечера мадам Кризопрас, в гардеробе он столкнулся с племянником, который с сердитым лицом позволил облачить себя в волшебно короткое пальто, из-под которого выглядывали даже фалды его фрака.

– Ты идешь куда-то еще, Борис? – спросил князь с удивлением, так как час был уже поздний даже для итальянских вечерних приемов.

– Всего лишь домой, – пропыхтел Борис, который никак не мог расправить пальто на плечах.

– Ты живешь не здесь?

– Ну, дядя, как можно! Чтобы мама контролировала каждый мой выход, да? Ну уж нет! Чем дальше, тем лучше. Я живу в «Англетере» на Лунгарно.

– Хорошо, тогда нам по пути. Но я пешком, после этого вечера массового убийства – в такой атмосфере – мне нужно подышать, нужно движение!

– Bon[62], дядя, я с тобой! Атмосфера? Ну, я все же рад, что здесь электрическое освещение и никакого газа. Уф, ну все, я готов!

Борис теперь был надлежащим образом облачен в свое пальто, пугающе облегающее, потом на его остроносые туфли водрузили пару резиновых галош – размером с маленький бронированный корвет, он нахлобучил свой цилиндр с атласной подбивкой и последовал за князем, шаркая и спотыкаясь в неудобной обуви, но, против обыкновения, – молчаливый и погруженный в себя.

– Борис, ты в дурном настроении – тебе нужны деньги? – спросил князь, когда они спустя некоторое время свернули на виа Фаэнца.

– А что, дядя, ты знаешь кого-то, кому они не нужны? – мгновенно ответил он.

– Так сразу и не припомню, – сказал князь Хохвальд с улыбкой. – Но я надеюсь в любом случае, что ложно понятая щепетильность не помешает тебе принять от меня дары крестного, которые я, к сожалению, вечно забывал вручить вовремя – так что набежали уже и проценты!

– Черт побери, вот это я называю подарком, сделанным очень тактично! – восхитился Борис. – Вот что значит, дядя, прирожденное благородство, и его нельзя одолжить… Опля! – вскрикнул он пронзительно и исчез из виду, оттого что растянулся во весь рост на тротуаре.

– Господи, что с тобой?..

– Ничего страшного, дядя, – пробурчал Борис, поднимаясь и отряхивая колени. – Просто я запнулся о галоши… Нет, это исключительно мило с твоей стороны, – продолжил он разговор и обнял князя за шею, к чему тот оказался совершенно не готов. – Но плохое настроение у меня не из-за денег, правда. У меня когда есть деньги – хорошо, нет так нет, не столь уж это важно. Я просто расстроился, так как этот негодяй, этот Спини, кружит около семейства Эрленштайн очень ловко, как скользкий угорь, и раньше меня подобрался проводить малышку Зигрид к экипажу. Я опоздал на самую малость!