Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 10)
– Да, это было бы ужасно! – признал Борис со вздохом облегчения.
Князь еще не обменялся с сестрами и парой слов, однако заметил озорной и насмешливый взгляд графини Ирис, скользнувший по его племяннику, и от выражения этих чистых детских глаз сердце у него согрелось, словно под лучом солнца. Однако и она заметила, что ее взгляд перехватили, и густо покраснела, как грешница, застигнутая на месте преступления. Князь шагнул к ней.
– Бедный Борис! Если бы он только догадался, графиня, что взор, которым вы удостоили его потрясающую наружность, тут же поразительно напомнил мне о выражении вашего лица на картине.
– Не волнуйтесь, ваше сиятельство, он ни о чем не догадывается, – ответила она, стараясь не рассмеяться.
– Племянница поразила меня, – ответил Хохвальд с улыбкой. – Ей и вправду удается ухватить неуловимое. Особенно такое мимолетное выражение лица, которое быстро приходит и уходит и часто характеризует человека лучше всего. Это нелегко передать, ибо вы, графиня, конечно, не всегда поглядываете с таким озорством.
– Рискуя несколько умалить Сашино мастерство, к сожалению, я должна заметить, что передать
– Понимаю, – рассмеялся князь, искренне, как давно уже не смеялся.
В этот момент между портьерами появилась снежно-белая, украшенная бриллиантами голова хозяйки дома.
– Саша! Борис! Королева послала за экипажем, а вас нигде не найти! – воскликнула она. – Но никому и дела нет, что я в неловком положении. Саша, держись прямо! Борис, проводи мисс Грант спеть – королева выразила желание ее послушать. Что?! И ты здесь, Марсель?.. Нет, с вашей стороны это очень скверно – переложить на меня, бедную женщину, все тяготы приема!
– И я невольно посодействовал такому негуманному положению дел! Сможете ли вы меня простить, милостивая государыня? – сказал граф фон Эрленштайн, предлагая руку хозяйке дома. – Могу ли я проводить вас к королеве?
– Что ж, амнистия возможна, при условии, что эта Сашина лавка старьевщика будет разобрана, – быстро нашлась мадам Кризопрас, успев бросить презрительный взор на Сашино милое ателье. – Вы видели, граф, – добавила она, зашуршав к выходу, – это же сверхмодно – такая мешанина из старья, как у Саши. И потому, наверное, она и вам нравится. Но я предпочитаю современные вещи!
Ответ графа, известного собирателя древностей, потерялся в шуме толпы.
– Папа снова пытается вычерпать воду решетом, – шепнула графиня Зигрид кавалеру Спини.
Тот, однако, не имел возможности ответить, ибо возникший стремительно, как молния, Борис протянул руку новейшей даме своего сердца. Так как князь стоял рядом с Ирис Эрленштайн, то, естественно, он подал руку ей и с некоторым удивлением отметил, что, когда помрачневший кавалер протянул руку его племяннице, Сашино некрасивое лицо чудесным образом просияло. Но он недолго размышлял о своем открытии, так как поймал себя на желании остаться среди этого большого шумного общества наедине, рука об руку с красивым обаятельным существом и прислушиваться к невинным словам, слетающим с ее прелестных юных уст, как к высочайшему откровению. Совершенно особенное, доселе незнакомое ему чувство счастья затопило его сердце, и теперь казалось лишь тяжким долгим сном, что всего несколько часов назад он чувствовал себя столь одиноким и так уныло было у него на душе.
Близко перед ним шел Борис об руку с Зигрид Эрленштайн, однако та, кажется, мало обращала внимания на его болтовню, однако несколько раз поворачивалась к сестре, и та с улыбкой мирно ей кивнула. Не получив улыбки в ответ, Ирис сказала:
– Зигрид такая серьезная, такая сдержанная. Это все северная кровь, тогда как в моем случае явно прослеживается примесь веселого юга. Добросердечная мама всегда считала, что серьезная натура Зигрид – благо для меня, ибо немного обуздывает мой пыл. Папа к таким решительным суждениям не склонен, ведь в доме только я и могу его развеселить. Разумеется, он находит, что Зигрид столь же хороша, а может, и получше меня, но ведь каждый должен следовать собственной природе, не так ли?
Но прежде чем князь успел ответить, обернулась графиня Зигрид, на этот раз с полуулыбкой.
– Не так громко, Ирис, – пригрозила она шутливо. – Кто вернет все в нужную колею, если фройляйн Солнечный Свет учинит кавардак?
– О Зигрид, ты же намного, намного лучше и умнее меня, – последовал покаянно-задорный ответ.
– Она всегда кается, грешница, но ни шагу к исправлению, – бросила Зигрид через плечо князю, и черты лица ее при этом смягчились, что очень ей шло.
– Можно подумать, что ваша сестра-графиня старше вас по меньшей мере лет на двадцать и ее призвание опекать вас, – сказал князь, улыбаясь.
– Да, это правда, – ответила Ирис серьезно. – Она вообще добрый дух нашего дома и, с тех пор как не стало мамы, в одиночку ведет наше хозяйство.
Между тем они добрались до вытянутого в длину музыкального салона, стены которого были расписаны изображениями веселых амурчиков, созданными скорее с добрыми намерениями, нежели с художественным мастерством, – впрочем, в Италии даже простой декоратор обладает врожденным чувством прекрасного, и это сквозило в каждой линии. Здесь не было ни ковров, ни портьер, великолепный рояль «Стейнвей» стоял сбоку, у стены, и мигом были расставлены стулья для небольшого общества. Красавица-королева с печальными глазами сидела в первом ряду, рядом с мисс Фуксией Грант, благодаря энергии которой и устроилось это представление: в любом другом случае подобное начинание вызвало бы резкий отпор мадам Кризопрас, но тут она сочла за лучшее поддержать смелый полет независимой республиканки. И как только эту free country girl представили королеве, мадам Кризопрас расхвалила ее пение; высочайшая особа выразила желание ее послушать, и мисс Грант пребывала на седьмом небе от счастья. Но в качестве аккомпаниатора потребовался Борис. Когда маленькая компания из ателье явилась в музыкальный салон, крыло рояля уже было откинуто, ноты мисс Грант доставлены и на пюпитре уже установлен ее «специалитет» – негритянская песенка, так что Борис немедленно занял место у инструмента и заиграл прелюдию, дабы привлечь всеобщее внимание. Во всем прочем Борис Кризопрас был неотразим, а у рояля – прямо-таки величествен, и если бы Шиллер увидел, как он играет, то именно его, а не Лауру, он воспел бы в своих ранних стихах, и бессмертие вместо имени Лауры, несомненно, обрело бы имя Бориса[52]. Манжеты, выступавшие из коротковатых рукавов, прикрывали его руку вплоть до костяшек пальцев, и запонки на них в виде огромных подков приятно постукивали по клавишам, узенькие фалды фрака, которые могли бы показаться достойными жалости, здесь пришлись как нельзя кстати: они взвивались у табурета вверх и вниз, как два крыла умирающей бабочки, а правая нога в невысокой лаковой остроносой туфле давила на педаль рояля с такой грацией, что пораженная публика втайне могла полюбоваться красными шелковыми чулками Бориса. Рядом с таким шикарным аккомпаниатором теперь выступила и мисс Грант, которая низко поклонилась королеве, отбросив всю свою республиканскую независимость, и затянула свои негритянские песенки небольшим, но хорошо поставленным голосом, в прекрасной, очень естественной манере. Она спела сначала меланхолично:
Потом – печально-наивно исполнила «Master’s in the cold, cold ground» и, наконец, задорно – «Wait for the Waggon»[54]. И так как аплодисменты не стихли и потом, она спела еще арию Ям-Ям из «Микадо»[55] о солнце и луне; все это было очень грациозно и очаровательно, однако все равно певица походила на субретку из пригородного театра – с изюминкой, но без подлинного мастерства. Королева милостиво кивнула: она сочла непринужденность отличительной чертой американки, что раздосадовало пару других американцев из хорошего старого дома, и они отпустили в адрес соотечественницы несколько весьма нелестных комментариев в том смысле, что подобным поведением она отнюдь не возвышает свое отечество – утешает лишь, что и другие нации от подобных «представителей» уберечь нельзя. Королева спросила, будет ли еще музыка. Тут перед высокой гостьей выступила Саша, и в руках она держала футляр со скрипкой.
– Графиня Ирис Эрленштайн – чудесная скрипачка, – сказала она. – Но, боюсь, чтобы ее услышать, вашему величеству придется отдать соответствующий приказ!
– Здесь не место для приказов, но попросить никогда не возбраняется, – ответила королева, с дружелюбной улыбкой взглянув на зардевшуюся Ирис.
Та, в свою очередь, с упреком воззрилась на Сашу и прошептала:
– Друзья так не поступают, Саша! Тайком принести мою Амати[56]! О!
Но Саша торжествовала, так как обычно Ирис играла только в самом узком кругу. Граф Эрленштайн тоже выглядел не слишком довольным, но он все же был слишком джентльменом, чтобы не исполнить немедленно просьбу королевы. Так что ему удалось лишь негромко сказать разволновавшейся дочери:
– Придется сделать хорошую мину, Ирис!.. Прежде всего успокойся. Думай не о публике, но только о музыке.