Эвелина Тельви – Красный лёд (страница 2)
Верёвка скрипит, и в один момент тело вновь кидает вниз на полметра. Закреплённый десять минут назад шуруп ледобура не выдерживает и выскакивает. Остаётся второй и последний. Долго ли он выдержит четырёх ожидающих и одного невменяемого? А ещё я сам… Моя верёвка крепится к той же точке.
Мужик продолжает пинать воздух и рычать, как мелкая загнанная собачонка, не осознавая, что рискует разрушить единственное препятствие, ограждающее их от тотального срыва, и погубить себя в том числе.
Замахиваюсь корпусом ледоруба и вонзаю стальной кончик в лёд. Нужно подняться чуть выше.
В голове – звенящая пустота. Ни единой эмоции. Даже боль ушла куда-то на задний план. Просто делаю, что должен. И всё.
Ползу вверх по стене. Ледоруб обстоятельно врезается в скалу. Кошки не подведут.
Тот, другой, не может дотянуться до противоположной стены. Ему меня не достать.
Метр, второй, третий…
Барахтающийся уже подо мной.
Почему не приходят чувства? Где барабанная дробь в ушах? Всё как-то неправильно.
Отталкиваюсь от стены и хватаюсь за общую верёвку. На весу её не обрубить ледорубом, приходится буквально рвать на волокна десятимиллиметровый кручёный шнур зубчатым лезвием.
Под ногами крутится и визжит живой человек.
Хороший мужик. Последовательный, даже немного строгий, но внешне спокойный, неконфликтный. На вершине сдержанно улыбался, когда другие плясали и плакали от восторга. Антон, лидер группы, опасался брать того на вершину – небольшая одышка немолодого альпиниста запросто могла перейти в массивный отёк лёгких. Но мне отчего-то хотелось, чтобы он пошёл. Не знаю, почему во мне возникло такое желание. Возможно, оттого, что он казался рассудительным и более скромным, чем парочка ребят надо мной. Не люблю, когда много болтают. Знаю: люди разные, и кто-то не умеет вовремя промолчать. Но ничего не могу с собой поделать. Я уважаю тишину.
Вот как смеётся над нами гора: самого молчаливого человека она превращает в испуганного поросёнка. Его вопли оглушают меня.
Нитка за ниткой выскакивают из общего веретена и торчат кучерявыми локонами с головы старой куклы. Когда шнур оборвётся, мне необходимо успеть схватиться за край, иначе сила тяжести потянет меня вслед за потерявшим рассудок. Помню: меня страхуют, и моё тело пролетит всего метра три-четыре, но я закреплён на общей точке, и когда страховочная верёвка меня остановит, сила рывка, скорее всего, выбьет винт ледобура. Все наши усилия окажутся напрасными. Мы упадём.
Нужно успеть ухватиться.
Зрачки расширяются, когда я вижу, как оставшиеся волокна рвутся под тяжестью двух истощённых тел. Цепляюсь за верхний конец. Меня бросает вниз, но заиндевелые пальцы удерживаются за трос.
Чёрт! В неразберихе выпускаю ледоруб. Без него я погиб. В воздухе ловлю его ладонью за клюв. Успеваю! Настоящий везунчик!
И тут глаза натыкаются на нечто, растворяющееся во мраке. Это вроде ещё человек, но я уже знаю, что нет. Он покойник. Крик обрывается. Уши вновь заполняются воем ветра и пустотой. Холодной, безжизненной, одинокой. Смерть – вот она, близко. Неосторожное движение и конец.
Меня начинает трясти. В голове застревает отвратительная идея, что мою верёвку тоже кто-то распиливает. Меня тоже хотят убить. Я убил человека, значит, я заслуживаю ту же участь. Пальцы еле справляются с ношей. По спине бродят сотни тысяч мурашек.
«Я замерзаю, я падаю! Меня никто не спасёт! Я один! Они убьют меня!»
Слышу, как начинаю скулить. Как собака, как поросёнок…
О боже!
«Стоп! Сейчас же возьми себя в руки! Не терять головы! Никто не желает твоей смерти! Вы в одной связке! Не смей подвести товарищей!»
«Я убил человека! Разрезал верёвку!»
Чувство вины окатывает меня кипятком. Тело слишком устало, чтобы справиться с таким грузом.
«Оставь это на будущее! Сейчас нужно карабкаться! Муки совести – всё потом! Иначе – смерть».
Дёргаю несколько раз провисшую страховочную верёвку. Мой страхующий поможет вскарабкаться к тому месту, где я был прикреплён менее часа назад. Все замёрзли. Нужно выбираться.
Не помню, как добрались до базового лагеря. Помню, что рыдал, как ребёнок. Каждый спрашивал, что там случилось, а я только заливался слезами.
Рану на лице мне прочистили и предупредили, что шрамы, увы, останутся навсегда. Я смотрел им в глаза и видел того молчаливого альпиниста, чью верёвку я так безжалостно перерезал. Эти отметины – вечное напоминание о хладнокровном убийстве живого человека.
Так наказала меня гора.
Не смоет святая вода страшный грех. Мучиться мне, захлебнувшись в пучине вины, до конца своих дней.
Домой я вернулся убийцей.
Глава первая
♫♫ гр. «System Of A Down» – Lonely Day
– Я подаю на развод! – Серафима кричала ему в спину. – Ты меня слышишь? Я совершенно серьёзно! Я ухожу от тебя!
Мужчина спокойно развернулся. Его лицо не выражало ни испуга, ни гнева, ни огорчения. Разве что ехидство.
– Ты улыбаешься? – Ей совсем не нравилось это выражение: замешенное на презрении и сарказме.
Прежде она никогда не испытывала подобного на себе, не могла и представить, что муж способен пренебрегать ею.
А ещё эти старые шрамы… Багровые, глубокие, безбожно коверкающие его мимику. Три кожаных стежка ото лба вдоль правой щеки и один небольшой – в волосах. Бровь рассечена в двух местах, надвое разрублен висок. Как ему удалось до смерти не истечь кровью?
Однако самым пугающим для неё всегда оставался разрез радужки правого глаза. От тумана бесцветного, точно выжженного солнцем бельма на сером зрачке веяло чем-то зловещим, таинственным, потусторонним.
Из-под кромки тёмных волос начинала прорезаться белая проседь. Прямой подбородок, тонкий нос, губы вечно обветрены. Раны чрезвычайно уродовали лицо. Хотя она не за красоту его выбирала. В нём было что-то другое… Что-то ещё… И с годами оно только росло… Необъяснимое. Как будто её муж ведал то, о чём не догадывались другие. Высшая мудрость жизни или близкое знакомство со смертью?
Это странное ощущение – иметь дело с человеком, часть лица которого никогда не смеётся, а один глаз всякий раз испытующе всматривается в тебя, словно видит гораздо больше, чем ты желаешь ему показать.
«Всё это детские фантазии», – стараешься внушить себе ты. – «Он ничего им не видит».
Глаз фиксирует лишь края очертаний предметов.
«Но он видит суть», – так тебе кажется, и отделаться от навязчивой мысли не получалось даже после пяти лет замужества.
И теперь, в эту самую минуту, на асимметричном лице явственно читалась насмешка.
Девушке стало жутко.
– Я тебя услышал, – наконец ответил мужчина бесцветным голосом.
– И что ты собираешься делать? – Голос же самой Симы вдруг задрожал.
– Ничего. Я ничего не буду делать. – Глеб выглядел равнодушным. – Я не дам тебе развод.
– Что?! Почему? – воскликнула девушка. – Это всё, чтобы испортить мне жизнь? Хочешь, чтобы я пошла в суд и вымаливала свободу? Ты этого добиваешься?
– Не говори ерунды! – Мужчина развернулся к ней спиной и направился в соседнюю комнату.
– Мы не закончили! Куда ты идёшь?
– Это мой дом. Собираюсь пройтись по нему.
Серафиме ничего не оставалось, как пойти за ним следом.
Она думала, что таким серьёзным заявлением шокирует его, заставит обратить на себя внимание, сподвигнет к решительному разговору. Они уже два месяца не общались. Молчание день за днём выдавливало из неё покой и радость. Стены их общего дома, маленького двухэтажного коттеджа в черте города, душили её. Воздух словно выкачали из комнат. Сима почти задыхалась по ночам. Ей хотелось бежать из этой клетки и как можно быстрее.
– Я не поеду с тобой никуда! Твоя идея – полное безумие! Мне там нечего делать! – закричала она ему вслед.
– Поедешь!
– Кто дал тебе право решать за меня?
– Мне – право? – Его вопрос был полон сарказма. – Ты поедешь, потому что это задание редакции, потому что таков приказ твоего начальника. Ты не в том положении, чтобы торговаться. Им нужен материал, как и мне. А я знаю только то, что никто не сумеет написать статью лучше, чем ты.
– Но я не хочу брать интервью у альпинистов! Я специализируюсь на театре!
– Что ты называешь театром? Ты сама не знаешь, чего хочешь! – отрезал он.
Девушка застыла, словно её внезапно окатили помоями. Его слова не просто задели. Она учуяла в них едкий подтекст. Это уязвило её профессиональное самолюбие. В приступе праведного гнева Сима бросилась на мужа в попытке дотянуться и съездить по нахальной мине.
– Эй! – Глеб поймал её руку и прижал супругу к себе.
– Мне больно! – заскулила она, краснея от стыда и бессилия.