Эвелин Бризу-Пеллен – Особняк. Тайна Карты вечности (страница 7)

Слово «варвары» Леонид использовал в том смысле, в каком его использовали греки – они так называли всех, кто не говорил на их языке.

– Не предпочтёшь ли ты изучать греческий? – спросил Леонид.

– М-м… А вы, что, говорите на латыни и на греческом тоже?

Он посмотрел на меня так, как будто я с Луны свалился.

– Я Леонид, царь Спарты.

– Ну да, ну да… Извините меня, пожалуйста.

И что меня постоянно подзуживает всё время его подкалывать? Если человек до такой степени поверил в то, что он спартанский царь, и из-за этого выучил латынь и греческий, честь ему и хвала. Но я этому не сильно обрадовался и спросил:

– И вы согласны обучать такого «хлюпика», как я?

Он вперился в меня инквизиторским взглядом:

– Ты светловолос, как другие варвары, и крайне тощ. – По этому поводу он явно испытывал сожаление. – При этом у тебя есть здравые суждения: не всё можно решить силой.

Леонид был способен рассуждать – отрадно. И я был с ним совершенно согласен.

– Сила – это немного примитивно. В случае конфликта самое лучшее – переговоры.

Леонид сдвинул брови.

– Когда враг вторгся в твою страну, не до переговоров.

– Подумай, будь в стране больше философов и меньше воинов, не тратилось бы много денег на покупку оружия, их использовали бы разумнее, и люди жили бы лучше. Разве идеал, к которому мы стремимся, не счастье каждого человека?

– Нет. Ты говоришь что-то несуразное. Сам по себе человек ничто, важен только ПОЛИС.

Он опять стал меня раздражать, этот Леонид! И я возразил:

– Но полис, город – это же люди, значит, каждый человек. А чем значительнее человек, тем он индивидуальнее. По какому праву можно отнять жизнь у одного человека ради другого? И кто будет это решать? Честь, страна, город – это предлоги, чтобы люди соглашались идти на смерть. Если бы спартанцы не внушали своим детям, что война – единственная ценность, они стали бы счастливее.

Леонид смерил меня взглядом.

– За кого ты себя принимаешь, жалкий червяк?

Прямо на глазах он вырос сантиметров на десять, грудь у него увеличилась в объёме вдвое. Я испугался. И сообразил, что рядом со мной нет доктора-психиатра, нет родителей, а спартанское воспитание точно не предполагает диалога, и тем более снисхождения. Одной оплеухой Леонид свернёт мне голову и размажет по стенке, и что-то мне подсказывало: при этом у него даже мысли не возникнет, что он сделал что-то не так. И я, собрав всё своё мужество… выскочил из библиотеки.

Удалось! Я от него сбежал!

Дверь за мной захлопнулась, и только тогда я понял, что уже несколько минут не набирал воздуха в лёгкие. У меня дрожали коленки. На меня навалилось чувство безнадёжности. Я не хочу здесь оставаться! Не хочу быть игрушкой в руках психопатов.

Уверен, что маме с папой в голову не приходит, что тут творится. Я как можно скорее вернусь домой, и мне найдут какой-нибудь другой санаторий.

Глава 8

Я не пошёл в столовую, опасаясь встречи с Леонидом, и никто мне даже замечания не сделал. И отлично, что всем тут на всё наплевать. Дома родители меня бы сто раз спросили, что со мной случилось.

Я строил планы побега и ждал ночи. Если входная дверь будет на запоре, я вылезу через окно в столовой. Главная беда была в том, что я понятия не имел, где, собственно, находится этот особняк – у меня даже адреса санатория не было.

Самое лучшее, наверное, поехать автостопом, а там видно будет…

Я бодрился, но вообще-то привычка справляться самостоятельно у меня испарилась. Долгие месяцы болезни продержали меня в изоляции. В больнице меня навещали ребята, и ещё я играл в компьютерные игры, так что я отвык даже от самой обычной жизни. Теперь надо будет встраиваться обратно.

Не стоит напоминать, что у меня не было ничего электрического – даже фонарика. И термопилы тоже (Ха! Ха! Ха!). Так что я вооружился коробком спичек и свечкой – зажгу её, когда отойду подальше.

Наступила ночь, и я потихоньку вышел из комнаты.

Вышел и застыл на месте. Потому что издалека донёсся приглушённый вой. Жуткий. Тот самый, от которого я проснулся в первое утро, я уверен. Где-то тут заперты опасные сумасшедшие?

Я сразу напрягся и никак не мог отойти от двери. Огоньки в коридоре мигали, тускнели, потом вспыхивали. Как будто переговаривались между собой. Но в фонарях горели не лампочки, как я подумал сначала, – под колпаками горели настоящие свечи. И это в санатории, где полно душевнобольных, – предусмотрительно, ничего не скажешь! Это было последней каплей. Решимость ко мне вернулась. Бежать! И как можно скорее!

С кроссовками в руке я крался по стеночке, стараясь, чтобы не скрипнула ни одна половица. Я весь обратился в слух. Снова вопль! Не спится по ночам сумасшедшим. А что, если они и разгуливают на свободе?

Невозможно понять, откуда доносились эти вопли. Зато я отчётливо понимал, куда я иду – я не просто иду, я бегу как можно дальше отсюда. На цыпочках я спустился по лестнице и поспешно пересёк холл. Я боялся только одного: что не сумею открыть дверь и застряну в холле.

Но дверь оказалась незапертой.

Ночь тоже не такая уж тёмная, луна во всю светит. В самый раз для побега. Оказавшись снаружи, я успокоился и даже посмеялся. Дверь не удосужились запереть на ночь – вот умники! Нет, этот санаторий, правда, что-то!

Я не слышал ни звука, ничего тревожного. И вообще, даже если меня поймают, не убьют же меня за то, что я решил от них сбежать!

Под ногами у меня был гравий, но я не надевал кроссовки, хотя босиком по гравию – то ещё удовольствие, надо признаться. И я то и дело оглядывался, опасаясь увидеть позади Рауля, который тут у них в качестве сторожа.

Но вот, наконец, я свернул – меня никто не увидел, и я обулся. Какое невероятное облегчение! И я чуть ли не бегом помчался по аллее.

Через метров сто увидел: впереди что-то темнеет. Ворота, наверное. Моя задача каким-то образом сквозь них пробраться.

Я положил руку на створку и понял, что под рукой камень. Неужели стена? Но я точно помню, что на такси я въехал именно в эту аллею.

Я немного встревожился и двинулся вправо – здесь должны были быть ворота. Нет, никаких ворот. Тогда я пошёл влево. Шёл долго. Даже очень. В конце концов зажёг свечу.

Стена была высокой. Из серого камня. А не из красноватого, как мне показалось в день приезда. Я явно пошёл не в ту сторону. Но решил не возвращаться, а сделать круг – вряд ли парк так уж велик.

Мне казалось, что я прошёл километры, а стена всё не кончалась. Я устал, разнервничался, чувствовал, что ноги меня уже не держат. На востоке край неба начал светлеть. В просвете между деревьями увидел тёмный грузный силуэт с башенками. Особняк! Как это? Я ничего не понял и огляделся. К площадке перед особняком вела одна-единственная дорога. Что случилось? Как это может быть?

Но на сегодня уже всё равно хватит. Больше ничего не сделать. И я хотел только одного: как можно скорее лечь.

Я вернулся, соблюдая предельную осторожность. Не хотел, чтобы кто-то узнал, что я выходил. Не хотел, чтобы за мной начали следить. Я собирался сделать новую попытку.

На цыпочках я зашёл к себе в комнату и рухнул на кровать.

Не знаю, сколько времени я проспал. Когда я открыл дверь в коридор, к себе возвращалась портниха и как всегда зябко поёживалась. Она мне улыбнулась.

– Я не видела вас за завтраком и за обедом тоже. Что вы решили? Вы будете рисовать мой портрет?

– Ах… ну да! Если хотите, могу начать прямо сейчас.

Рисование меня отвлечёт, развлечёт, а я в этом очень нуждался. Я пригласил её к себе в комнату и усадил около окна. Я не хотел идти к ней, боялся попасть в ловушку. Теперь я боялся вообще всего.

Я выложил на стол пастельные карандаши, ластик-клячку, листочки бумаги, на которых пробую и смешиваю цвета. Желая прервать затянувшееся молчание, я спросил:

– Вы нашли адрес дочери?

Фанни грустно покачала головой.

– Они не хотят мне говорить, где она. С тех пор, как я приехала в лечебницу, у меня от неё никаких новостей.

– В лечебницу?

– Да, сюда, в лечебницу.

Я удивился.

– А что с вами такое? Неужели туберкулёз?

Она тоже удивилась:

– А у вас разве не туберкулёз?

– Да нет, я же не кашляю.

– Тут никто не кашляет. Здесь очень хороший воздух.

Хороший воздух? Понятно. Да, думаю, в нём всё дело. Мама с папой не случайно выбрали это место. Но мне было бы спокойнее, если бы они мне объяснили своё довольно оригинальное решение. Я взялся за пастель и задал ещё один вопрос: