Evan Gresham – Ты не обязана (страница 6)

— В расписании ты в четверг.

— Я хочу завтра.

— Нет.

Лиз смотрела на него. Пальцы на крышке — открыла, закрыла, открыла. Сбитая резьба скрипела.

— Я не по расписанию.

— Лиз.

— Я ставлю.

Она повернулась к плите, взяла чайник, налила воды из ведра. Поставила на огонь. Зажгла.

Металл начал нагреваться — шёпот, сначала тихий, потом ровнее. Итан стоял, смотрел. Пальцы сжались, побелели на костяшках. Он не подошёл. Не остановил. Только:

— Лиз.

— Я ставлю. Ты не запретишь.

Она стояла у плиты. Руки дрожали, но она не убирала их с ручки чайника. Держала. Крепче, чем нужно.

Сандра вернулась с водой, поставила ведро у костра, села на мох, обхватив колени. Смотрела на кору, на буквы, на своё имя. Губы не двигались.

Итан отошёл от плиты, сел на камень. Прямо. Но правое плечо опустилось. Ниже, чем утром. Ниже, чем вчера. Как верёвка, которую держали слишком долго и отпустили — не порвалась, просто обвисла.

Он не сказал Лиз ничего. Не вырезал новое правило. Смотрел на чайник, который закипал. Не поправлял.

День тянулся. Серый, без дождя, влажный. Мэтью сидел на мху, не у костра, не у плиты. Смотрел на руки. Пустые. Пальцы не знали, что делать без чайника. Сжал в кулак, разжал. Ожог розовый, почти зажил, но кожа тонкая, новая — он провёл пальцем по краю, и она натянулась, грозя лопнуть.

Сандра мыла кружки у ручья — те, что Лиз разлила. Губы шевелились, но не считали. Лиз сидела рядом, термос в руке, не пила. Марта сидела у входа в палатку, смотрела поверх кружки на всех. К не шила — игла на коленях, взгляд в лес.

К вечеру Мэтью пошёл к пню. Глядел на кору, на своё имя. На смолу, которая застыла, впиталась в древесину. Провёл ладонью по буквам — «ПН — МЭТЬЮ». Убрал руку. Пошёл к палатке, не оглядываясь. Сел на спальник, глядя на щель — два пальца, К сузила. Смотрел на серый свет, который просачивался через проём, на пыль в этом свете, на то, как пыль двигалась, когда он дышал.

— Я не выйду завтра, — сказал он тихо. Себе.

Тишина.

— Я не выйду послезавтра.

Он лёг. Не закрыл глаза. Смотрел на щель. На два пальца. На свет, который не менялся. Ночь не пришла — просто свет стал темнее. Он слышал, как Лиз перекладывает вещи в палатке, как Сандра ставит кружку на пень — глухо, коротко, как Итан говорит что-то неразборчивое. Потом — ничего.

Скрип.

Медленный, ровный. Ноготь по металлу. По чайнику.

Мэтью замер. Скрип повторился — дольше, тоньше. Рисунок. Буква. Или линия. Он лежал, не дыша, смотрел в щель. Руки сжались, готовые схватить кружку, чайник, что угодно. Но он не встал. Скрип стих. Шаги — почти беззвучные, по мху. В лес. К ручью. Или от ручья. Он не знал.

Утром он не встал в пять пятьдесят. Не поднялся. Чайник не закипел. Никто не поставил. Тишина была полной, плотной, как шов, который держит, даже когда нитка кончилась.

Мэтью лежал, смотрел в брезент, слушал, как мир молчит. И в этой тишине — шаги. Не с поляны. Из леса. Ровные, медленные. Он поднял голову, вгляделся в щель.

Тень. У входа. Согнутые плечи. Руки потянулись к брезенту, но не коснулись. Пальцы — тонкие, с мозолями на подушечках — взялись за край и сдвинули. Уже. На два пальца. На один. Тень убрала руки. Отошла бесшумно.

Мэтью не видел лица. Знал: К. Единственная, кто не спал. Он лежал, глядя на щель, которая стала уже. Не поправил. Смотрел.

Чайник не щёлкнул.

Но завтра он встанет. Если не встанет он — не встанет никто. А если никто не встанет — чайник не закипит. И тишина станет окончательной.

Глава 5. Три часа

Сандра проснулась от шёпота. Не от голоса. От металла. От воды, которая задышала в темноте. Сначала редко, как вдох через зажатую гортань, потом чаще, ровнее, пока шум не стал сплошным, плотным, как одеяло, натянутое на голову.

Она лежала, не открывая глаз. Считала вдохи. Свой. Чужой. Металлический. Три. Пять. Семь. Сбилась.

В палатке было темно и холодно. Пахло сырой тканью и землёй. Где-то за брезентом — она знала это каждой мышцей спины — кто-то стоял у плиты. Не Мэтью. Мэтью ставил в шесть. Мэтью ставил, когда небо начинало сереть, когда мох под коленями ещё не успевал прогреться. В три часа ночи Мэтью должен был спать.

Она знала, что не встанет. Не могла. Не потому что тело не слушалось — тело слушалось всегда, тело делало то, что нужно, тело мыло и считало и ставило кружки на полку в три ряда. Не потому что боялась — бояться она умела, бояться было привычно, как глотать горькую воду из ручья. Просто: если она встанет, если выйдет из палатки, если посмотрит на того, кто поставил чайник в три часа ночи, — тогда ей придётся спросить. А спрашивать нельзя. Не спрашивают, почему пришёл. Не спрашивают, кто ты.

Она лежала. Шум нарастал. Металл шипел, вода кипела, кто-то снял чайник с плиты — щелчок, короткий, сухой, как перелом ветки. Потом тишина. Кружка о пень. Глухо. Коротко. Керамика о дерево.

Сандра открыла глаза. В щель палатки просачивался оранжевый свет — угли тлели, костёр почти догорел, но кто-то не стал раздувать, не стал добавлять дров. Заварил чай и ушёл. Или сидел. Она не знала. Она не выглядывала.

Считала. Свои пальцы. Пять. Подушечки. Красные. Тёплые под одеялом. Семь. Костяшки. Кожа слезает по краям, как кора с мокрого дерева. Девять. Двенадцать. Пятнадцать. Сбилась. Снова.

Утром кружка стояла на пне. Одна. Грязная. На донышке — тёмный осадок, не чай, что-то гуще, вязкое, как смола. Сандра подошла, взяла. Керамика остыла, пальцы не обожгло. Она держала её в левой руке. Правой провела по ободку — внутри, по краю, там, где чужая губа касалась чужой кружки.

— Ты что?

Итан стоял у палатки. Волосы мокрые — мылся в ручье, или просто роса, не важно. Он смотрел на кружку. На её руки. На то, как она держит.

— Грязная, — сказала Сандра.

— Я вижу.

— Кто-то пил. Ночью.

Итан перевёл взгляд на плиту. Чайник стоял на месте — холодный, остывший, металл успел сжаться и щёлкнуть, наверное, несколько раз, но никто не слышал. Итан подошёл к пню. Посмотрел на кружку. Потом на неё.

— Ты не спала?

— Спала.

— Слышала?

Сандра промолчала. Он стоял слишком близко, и она видела его руки — широкие, короткие пальцы, мозоли от верёвок. Он сложил их на груди. Один палец — безымянный — постукивал по локтю. Тихо. Ровно. Как счёт.

— Кто мог, — сказала она.

Итан наклонился. Взял кружку из её рук. Держал за край, как держат то, что не своё, но уже не чужое.

— У нас расписание, — сказал он. — Чай в шесть.

Сандра смотрела, как его пальцы сжимают керамику.

— Ты наливал, — сказала она.

Итан не ответил. Поставил кружку обратно на пень.

— Помой, — сказал он. — Нам нужно знать, сколько кружек.

Она стояла, смотрела на кружку, на тёмный осадок на дне, на его руки, которые уже убрали с пня, сложили на груди, замерли.

— Я не знаю, сколько, — сказала она.

— Посчитай.

— Я не знаю, — повторила она. — Там было темно. Я не вставала. Я не смотрела. Я не знаю, сколько их.

Итан молчал. Она ждала — скажет, что это неважно. Скажет, что считать нужно. Скажет, что расписание — это расписание. Он не сказал ничего. Вместо этого развернулся и пошёл к лесу. Шаг ровный, одинаковый. Каждый шаг в шаг. Как будто считает. Как будто не может не считать.

Сандра осталась у пня. Кружка остыла. На донышке — смола, осадок, след того, кто пил в три часа ночи. Она взяла кружку. Понесла к ручью. Вода была ледяная. Пальцы обожгло через три секунды, но она не убрала руки. Тёрла. Круговыми движениями. Внутреннюю стенку. Край. Там, где следы от чужой губы. Пять. Семь. Девять. Сбилась. Посмотрела на дно ручья. Камень — тот самый, скользкий, тёмный, с острым краем — лежал на месте. Она коснулась его пальцем. Холодный. Твёрдый. На месте.

— Не трогай.

Она вздрогнула. Обернулась. Марта стояла на берегу. Пить воду. Своя кружка — не общая, не из лагеря, принесённая из города, с трещиной по краю.