Evan Gresham – Ты не обязана (страница 8)

В третью ночь она не считала. Спала. Или не спала. Но не считала. Слышала шёпот металла в три часа ночи. Снова. Кто-то поставил чайник. Не Мэтью. Не она. Кто-то третий. Или тот же. Она не знала. И не встала. Просто лежала. Слушала. Ждала, что кто-то выйдет из палатки. Что кто-то подойдёт к пню. Что кружка коснётся дерева.

Тишина. Кто-то поставил чайник. Кто-то снял его. Кто-то налил. Кто-то выпил. И ушёл. Она не знала, кто. Она не знала, сколько их. Она не знала, сколько кружек будет утром.

Сбилась.

Утром она пересчитала кружки четырнадцать раз. Пятнадцать. Пятнадцать. Пятнадцать. Никто не исчез. Но кто-то пил чай в три часа ночи. И она не знала, кто.

Мэтью молчал. Итан молчал. К кашляла в кулак и шила. Сандра стояла у пня. Считала. Три. Пять. Семь. Сбилась.

И поняла, что если она не узнает, кто ставит чайник в три часа ночи, она не сможет спать. Не сможет есть. Не сможет мыть кружки без счёта. Потому что если она не знает, сколько их — тех, кто может встать и поставить чайник без разрешения, — она не знает, сколько кружек должно быть. А если она не знает, сколько кружек должно быть, она не знает, сколько людей должно быть. А если она не знает, сколько людей, она не знает, кто она.

В четвёртую ночь она встала. Счёт оборвался сам. В три часа ночи. Услышала шёпот металла. Встала. Вышла из палатки.

У плиты стоял кто-то. Спиной. В темноте она не видела лица. Только руки. Широкие. Короткие пальцы. Мозоли от верёвок.

Итан.

Он не обернулся. Снял чайник. Налил в кружку. Поставил на пень. Керамика о дерево. Глухо. Коротко. Потом повернулся. Посмотрел на неё.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Я считала, — сказала она.

— Сбилась?

— Да.

Он взял вторую кружку. Налил чай. Протянул ей.

— Пей.

Она взяла. Держала двумя руками. Керамика была горячей — почти обжигающей.

— Зачем? — спросила она.

— Что?

— Зачем ты ставишь в три?

Он молчал. Смотрел на неё. На её руки. На кружку.

— Потому что в шесть я не могу, — сказал он.

— Почему?

— Потому что если я поставлю в шесть, — он сделал паузу, и пауза была длиннее, чем нужно, — это будет значить, что я согласился. А я не согласился.

— С чем?

— С тем, что он должен быть первым.

Она не спросила, кто «он». Не спросила, почему он ставит в три, когда все спят. Просто стояла, держала кружку, смотрела на его руки.

— Ты должен сказать ему, — сказала она.

— Что?

— Что ты ставишь.

— Зачем?

— Чтобы он знал.

Итан допил чай. Поставил кружку на пень.

— Он знает, — сказал Итан. — Он не спит в три часа ночи. Он слышит.

— Почему он не встаёт?

— Потому что он не хочет знать.

Итан ушёл в палатку. Не оглянулся. Сандра стояла у пня. Чай остывал. Она не пила. Просто держала кружку. Смотрела на тёмное небо. На лес. На плиту, где остывал чайник, металл сжимался, готовился щёлкнуть. Раз. Два. Три. В тишине. Она не считала.

Наутро она подошла к Мэтью.

— Я знаю, кто ставит чайник в три, — сказала она.

Мэтью сидел у костра. Держал кружку двумя руками. Чай был горячий — он поставил в шесть, как всегда, как привык, как должен был.

— Ты не хочешь знать? — спросила она.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что если я узнаю, — он посмотрел на неё, и его взгляд был пустым, как кружка, которую он держал, — мне придётся сказать ему, чтобы он не ставил. А я не хочу говорить ему, чтобы он не ставил. Я хочу, чтобы он ставил. Я хочу, чтобы кто-то ставил.

— Но ты должен быть первым, — сказала она.

— Нет, — сказал Мэтью. — Я хочу быть первым. Но я не должен.

Он допил чай. Поставил кружку на пень.

— Я не знаю, кто я без чайника, — сказал он. — Но я хочу узнать.

Он встал. Пошёл к лесу. За дровами. Один. Шаги стихли за деревьями.

Сандра осталась у костра. Смотрела на пустую кружку. На остывающий чайник. На щель в палатке Мэтью — приоткрытую, как всегда, на ладонь. Она не пересчитала кружки. Пятнадцать. Знала. Пятнадцать. И одна — та, из которой пил Итан в три часа ночи — стояла отдельно, чуть левее остальных.

Она смотрела на неё. Знала, что Мэтью ушёл в лес один. Знала, что Итан спал. Знала, что К кашляла. Знала, что Лиз спала. Знала, что Марта пила воду. Знала, что новенькие молчали.

Она знала всё. Кроме одного. Она не знала, вернётся ли Мэтью. И не знала, захочет ли она считать, если он не вернётся.

Щелчок. Один. Она ждала.

Щелчок. Два. Она не считала.

Щелчок. Три. Тишина.

Мэтью не вернулся. И она не знала, сколько кружек должно быть. И это было хуже, чем сбиться. Потому что сбиться можно было снова. А не знать — нельзя. Она стояла у пня. Считала. Три. Пять. Семь. Сбилась.

И поняла, что если Мэтью не вернётся, ей придётся считать всё сначала. Или вообще не считать. И она не знала, что хуже.

Глава 6. Верёвка

Дождь начался к полудню. Сначала редкие капли, тяжёлые, как камешки, которые бросают в воду. Они стучали по брезенту, по пню, по металлу чайника — кап, кап, кап. Потом чаще, ровнее, пока звук не стал сплошным, серым, как небо.

Мэтью сидел у плиты. Чайник стоял холодный. Дрова под брезентом отсырели за ночь, и он не пытался разжечь огонь. Просто сидел, смотрел на свои руки. Ожог розовел на сером фоне. Он провёл пальцем по краю, где кожа была новой, тонкой. Не больно. Просто чувствуется. Лес за поляной молчал.

Итан вышел из палатки. Без куртки. Дождь сразу прибил волосы к голове, пропитал плечи. Он прошёл к костру, посмотрел на угли, которые шипели и гасли. Потом сел на пень напротив Мэтью. Между ними была плита. Холодная. Мокрая.

В руке у Итана была верёвка. Старая, потемневшая, с распущенными концами. Мэтью узнал её. Ту, что он видел в лесу три дня назад. Ту, что оставил между корнями и не взял.

Итан держал верёвку, не глядя на неё. Пальцы сжимали волокна, разжимались, сжимались снова.

— Где ты взял? — спросил Мэтью. Ровно. Без удивления.

— В лесу, — сказал Итан. — На тропе. Ты её видел. — Не вопрос. Точка в конце.