Evan Gresham – Ты не обязана (страница 9)

Мэтью ничего не сказал.

Итан смотрел на верёвку. На распущенные концы. На тёмные пятна, которые могли быть грязью. Или не грязью. Дождь стучал по его плечам, по голове, по рукам. Он не шевелился.

— Я не заменил её, — сказал Итан. Голос был ровным, но пальцы побелели, сжав волокна. — Я знал. Чувствовал пальцами. Нити лохматились. Но подумал: ещё один раз. Выдержит.

Мэтью молчал. Смотрел на его руки. На мозоли. Не от дров, не от топора. От верёвки. От того, что он держал. Днями. Годами. Держал и не отпускал. Пока не отпустил.

— Он сорвался, — сказал Итан. — Я стоял и смотрел. Руки были пустые. Я проверил узел. Но не взялся. Не схватил. Просто стоял.

Дождь бил по брезенту. Капли скатывались по лицу Итана, по подбородку. Он не вытирал.

— Кто? — спросил Мэтью. Одно слово.

Итан поднял глаза. Посмотрел на Мэтью. Плечи его опустились. Рот приоткрылся — не для слова. Для выдоха. Как будто три месяца ждал, что кто-то спросит. Три месяца ждал.

— Брат, — сказал он.

Тишина. Только дождь. Только капли по металлу, по брезенту, по коже.

— Я держал верёвку, — сказал Итан. Голос стал тише, но ровнее. — Он висел. Я держал. Минуту. Две. Три. Я чувствовал, как нити рвутся. Одна за одной. И я...

Он замолчал. Сжал верёвку. Пальцы дрожали.

— Я отпустил, — сказал он. — Не потому что не удержал. Потому что устал держать.

Он смотрел на свои руки. На верёвку. На волокна, которые когда-то держали вес. На тёмные пятна — пот, кровь, грязь, — он уже не разбирал.

— Три месяца, — сказал Итан. — Три месяца я проверял. Каждый узел. Каждую тропу. Думал, если проверю — удержу. Но я не удержал тогда. И сейчас не удержу.

Мэтью сидел. Дождь мочил его, стекал по лицу, по шее, по рукам. Ожог на ладони был влажным, но он не чувствовал боли. Только холод. И слова Итана давили. Три месяца. Держал. И не смог.

Он протянул руку. Медленно. Положил ладонь на верёвку. На пальцы Итана. Ожог коснулся мокрого волокна. Кожа была тонкой, новой, и он чувствовал каждую нить под пальцами. Не сжимал, не убирал. Просто держал.

Они сидели. Двое. Под дождём. Ладонь на верёвке. Без слов.

Ветка хрустнула у края поляны. Из леса вышла Марта. Без кружки. Без воды. Просто вышла, остановилась в трёх шагах от них, посмотрела на верёвку, на руки Итана, на лицо, которое было мокрым не от дождя.

— Ты отпустил верёвку, — сказала она. Тихо. Ровно. Слова легли и не всплыли. — Ты не имеешь права держать нас.

Итан не шевельнулся. Но правое плечо ушло вниз. Ниже, чем было утром. Ниже, чем обычно. Не поднялось обратно.

Она не ждала ответа. Повернулась и ушла в палатку. Полог захлопнулся за ней, и дождь снова стал единственным звуком.

Мэтью убрал руку. Верёвка осталась в пальцах Итана. Мокрая, бесполезная. Итан смотрел на неё, и его пальцы дрожали. Не от холода.

— Она права, — сказал Итан. Голос шуршал, ломался. — Я держал вас. Не как людей. Как узлы. Которые нужно проверить.

— Ты держал, потому что боялся, — сказал Мэтью.

— Я держал, потому что не знал, как иначе.

Он встал. Верёвка упала на мох, и дождь сразу начал заливать её, делая тёмной, тяжёлой. Итан не поднял её. Не посмотрел на неё. Просто отошёл к палатке, и его шаги были одинаковыми, как всегда. Но правая рука дрогнула, когда он проходил мимо пня. Не коснулась кружек. Прошла рядом. Как будто хотела поправить, но не позволила себе.

Мэтью остался один у костра. Верёвка лежала на мху, и дождь бил по ней, и она темнела, и нити начинали расползаться.

Он не поднял её.

Дождь усиливался. Вода стекала по его лицу, по подбородку, падала на руки. Ожог был розовым, и он смотрел на него, и чувствовал, как холод проникает в кости.

В палатке К закашляла. Не сухо, не коротко — глубоко, надрывно, с хрипом, который был слышен даже сквозь шум дождя.

Мэтью встал. Подошёл к палатке К. Остановился у входа.

Итан стоял на коленях рядом с ней. Он держал её за руку. К дышала с трудом, и кашель рвал её грудь, и она не могла остановиться.

— Я здесь, — сказал Итан. Голос был хриплым, как её кашель. — Я здесь.

К подняла голову. Посмотрела на него. Её глаза были мутными, но она видела.

— Ты не должен, — сказала она. Тихо. Почти беззвучно. — Ты не обязан держать всех.

Итан замер. Его пальцы сжали её руку. Потом разжались.

— Я не держу, — сказал он. — Я просто... рядом.

К закрыла глаза. Кашель стих не сразу — ещё один хрип, глухой, на дне груди. Потом дыхание стало редким, как счёт, который никто не ведёт.

Мэтью стоял у входа. Дождь бил по его спине. Он смотрел на Итана, который сидел на коленях, держал руку К. Без узлов, без троп, без счёта. Рядом. Просто рядом.

Сквозь дождь и тишину Мэтью услышал шаги. Не Итана, не Сандры, не Лиз. Кто-то шёл по лесу. Не по поляне. По лесу. С той стороны, где тропа уходила в глубину.

Шаги остановились у края поляны. Там, где трава кончалась и начинался мох.

Мэтью не обернулся. Стоял, смотрел на Итана и К.

Голос из леса. Тихий. Хриплый. Чужой.

— Ты не поставил, — сказал голос. — Они могут уйти.

Мэтью замер. Не дышал.

Голос не повторился. Шаги ушли. Дождь усилился, закрыл всё серой стеной.

Мэтью стоял у палатки К. Смотрел на Итана, который держал руку К, на её лицо, на её дыхание, которое было редким, но живым.

И знал: завтра он поставит чайник. Не потому что должен. Не потому что голос сказал. А потому что если он не поставит — никто не поставит. А если никто не поставит — К не выпьет. А если К не выпьет — она умрёт.

Он повернулся. Пошёл к плите. Чайник был холодным. Он взял его, налил воды, поставил на плиту. Под брезентом, у самой стенки, пара щепок осталась сухой. Зажёг огонь.

Металл начал нагреваться. Шёпот. Тихий. Нарастающий.

Мэтью стоял и смотрел на огонь. На дождь. На лес. На пустое место между стволами, где стоял кто-то, кто знал, что чайник остыл.

Чайник закипел.

Мэтью снял его, поставил на пень. Не разлил. Просто поставил.

Сел на мох. Рядом с перевёрнутой кружкой. И ждал.

Кто-то подойдёт. Или не подойдёт.

Он не знал.

Но чайник был горячий

Глава 7. Клетка

Дождь не кончался. Он просто становился другим — ровным, безликим, как счёт, который никто не ведёт. Мэтью сидел у плиты, смотрел на чайник, остывший ещё вчера, и слушал, как вода стекает с брезента в мох. Капля. Пауза. Капля. Пауза. Он не считал их. Просто слышал.

Сандра вышла из палатки К. Лицо белое, волосы прилипли к вискам, руки в крови, которую она пыталась смыть ледяной водой. Не её — К. Кашель К стал влажным, глубоким: вода поднималась изнутри и не уходила.

Сандра села на мох напротив Мэтью. Ровно настолько, чтобы говорить, если есть слова.

— Ты не заходил к ней, — сказала она. Не спросила.

— Она не просила.

— Она не просит. Она никогда не просит. Она просто лежит и ждёт, пока кто-то войдёт. А ты сидишь здесь и смотришь на чайник.