Evan Gresham – Ты не обязана (страница 4)

— Не поставил.

— Значит, я прав.

— В чём?

— В том, что ты не можешь не встать. Ты слышишь шёпот — и встаёшь. Но ты можешь не наливать. Ты можешь стоять и смотреть. Ты можешь сидеть и не пить. Но ты не можешь не прийти.

Мэтью поднял пустую кружку, подержал в руке, не глядя, и поставил обратно. Керамика коснулась дерева — тише, чем надо.

— Ты не знаешь, — сказал Мэтью. — Ты не знаешь, что будет, если я не приду. Ты знаешь, что будет, если я приду и не налью.

Итан хотел возразить, но промолчал.

Лес стоял серый, без движения. Дым от углей поднимался вверх. Никто не пил — пятнадцать кружек стояли на пне и остывали. Сандра пересчитывала — шевелила губами: пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать. К шила. Мэтью сидел на пне. Чайник остывал и щёлкал — раз, потом второй, потом пауза, длиннее чем нужно. Третий не пришёл.

Он смотрел на К. На её руки, на иглу. И понял, что не видел её пальцев, когда она шила. Не видел, как она держит иглу. Дрожат ли они — не видел.

Игла входила в брезент ровно, без усилия. К не поднимала глаз.

Мэтью поставил пустую кружку на пень — тихо, не привлекая внимания. Вход в его палатку остался приоткрытым. Он не поправил щель. Чайник остыл совсем, металл перестал щёлкать. Воздух сгустился, стал плотнее брезента.

Итан стоял у костра, плечи прямые, но пальцы всё ещё сжаты.

— Завтра, — сказал он, — чайник в шесть.

— Кто ставит? — спросил Мэтью.

— Ты.

Итан отвернулся и пошёл к палатке. Каждый шаг ровный, одинаковый, но правая рука на секунду дрогнула, когда он проходил мимо пня. Не коснулась кружек — прошла рядом. Как будто хотела поправить, но не позволила себе.

Сандра перестала считать. Просто стояла с пустой кружкой в руке, глядя на остывший чайник.

Мэтью сидел на пне.

К шила. Игла входила в брезент — сухо, коротко.

Она видела, как Мэтью спит. Стояла у его палатки в пять утра, когда Итан уже поставил чайник. И это она поправила щель — тогда, когда он спал и грудь не поднималась. Об этом не знал никто.

Игла вошла в брезент. К не подняла глаз.

Ночью Мэтью лежал, глядя в щель. Света не было — только серая полоса, в которой ничего не двигалось. Он не спал. Слушал тишину и ждал, что чайник закипит снова — но металл молчал.

Щель потемнела. Чья-то тень закрыла проём. Мэтью не дышал. Тень не двигалась — стояла у входа, ровно на ладонь от его лица. Он видел только силуэт, согнутые плечи, руки, которые лежали на брезенте, но не касались.

Потом тень шевельнулась. Пальцы — тонкие, с мозолями на подушечках — взялись за край брезента и сдвинули щель. Уже. Не на ладонь — на два пальца.

Тень убрала руки и бесшумно отошла. Мэтью не видел лица, но знал: это К. Он слышал её дыхание, то самое, с кашлем, который она прятала в кулак. Она не ушла в палатку — шаги уходили в лес. В сторону ручья. В темноту.

Мэтью лежал, глядя на щель, которая стала уже. Он не поправил её. Не закрыл. Не расширил. Просто смотрел и слушал: тишина становилась плотнее, где-то в лесу хрустнула ветка, вода в ручье шумела ровно, без перерывов.

Чайник не щёлкнул. Но Мэтью знал: завтра он встанет в пять пятьдесят. И не потому что должен. Потому что услышит шёпот. Чужой. Или свой. Или тот, который не знает, чей он.

Глава 3. Камень

Ручей начинался за поворотом тропы, но Сандра знала его по звуку: он шумел ровно, без перерывов, как земля, которая дышит через щель. Она шла босиком, и мох под ногами уже покрывался инеем, иголки впивались в подушечки. Семнадцать шагов до берега. Она не считала — чувствовала спиной. Каждый позвонок знал свой номер.

На восьмом шаге остановилась. Переступила с ноги на ногу. Поправила ритм, который никто не слышит, и пошла дальше.

У воды присела на корточки, поставила ведро на плоский камень и запустила руку в ручей. Холод обжёг пальцы — долго, тягуче, как чужой рот, который не отрывается. Она не отдёрнула. Пальцы сами скользнули по дну, нащупывая знакомый край. Камень был на месте.

— Он здесь, — сказала она вслух. Тихо, ровно. Будто проверяла не камень. Себя.

Обвела его по контуру: скользкий, тёмный, с острым краем, который царапал подушечку указательного пальца. Не сдвинулся. Она выдохнула, но плечи не опустились.

И тогда увидела следы.

На мокрой земле, у самой воды. Маленькие, ровные. Пальцы ног чётко отпечатались в грязи — кто-то стоял на берегу, шагнул в воду и исчез. Ни ряби. Ни всплеска. Просто ушёл.

Сандра не отводила глаз от отпечатков. Вода стекала с её ладоней, капала на них, размывала края. Никто не ходил босиком по ночам. Итан носил сапоги и не снимал их даже в палатке. Лиз — кроссовки. К не разувалась никогда. А новенькие приходили, садились у огня и уходили в лес, не оставляя следов.

Здесь, у ручья, их не было.

Она выпрямилась. Схватила ведро — пальцы побелели на дужке. Семнадцать шагов до поляны. На обратном пути споткнулась на четвёртом. Переступила, попыталась найти ритм заново — споткнулась снова. Шла, не считая, и это было хуже потери счёта. Хуже, чем забыть слово на середине фразы. Хуже, чем вдох без воздуха в лёгких.

— Ты считала.

Хрустнула ветка. Голос Лиз — за спиной, когда Сандра уже выходила к поляне. Она не обернулась. Поставила ведро у костра, вода плеснула через край на мох. Мох зашипел.

— Ты так шевелишь губами, — сказала Лиз. — Будто с кем-то разговариваешь.

Она стояла у своей палатки, сжимая старый термос с вмятиной на боку. Пальцы на крышке замерли. Не крутили. Не проверяли. Держали.

— Я ни с кем не говорю, — сказала Сандра.

— Знаю. Просто… — Лиз замолчала, провела ногтем по вмятине. — Ты всегда так? Считаешь?

Сандра опустила взгляд на свои руки. Запястья красные от ведра, кожа на костяшках слезала. Сложила ладони на коленях, спрятала.

— Надо воду принести, — сказала она. — Ты не хочешь?

Лиз не ответила. Взгляд скользнул по ведру, по воде на краю, по мокрым ногам Сандры.

— Ты боишься воды? — спросила она. Ровно. Но на дне голоса — остриё, тонкое, свежее.

— Я боюсь тишины, — сказала Сандра. Три месяца она не говорила ничего, что было бы правдой. Это было правдой. — Когда вода перестаёт шуметь, я не знаю, что делать.

Встала, не глядя на Лиз, пошла обратно к ручью. Считала шаги — не губами. Спиной. Позвоночник отсчитывал: три, шесть, девять. На двенадцатом остановилась. Шаги за спиной.

Лиз. Термос в руке, волосы влажные от росы. Догнала Сандру у воды, встала рядом. Смотрела на ручей, на камень, на следы, которые уже почти стёрлись.

— Что ты там ищешь? — спросила Лиз. Не обернулась.

Сандра молчала. Глядела в воду, на дно. Не знала, зачем Лиз спросила. Не знала, зачем Лиз вообще здесь.

— Камень, — сказала наконец.

— Какой?

— Тот, который не сдвигается.

Лиз наклонилась. Не глядя на Сандру. Опустила руку в воду, провела ладонью по дну — там, где лежал камень. Нащупала край. Коснулась — так, как касаются чужого шрама.

— Он здесь, — сказала Лиз. — Ты проверила.

Сандра замерла. Она не говорила Лиз про камень. Никогда. Даже не думала о нём вслух.

— Откуда ты знаешь? Голос сорвался на последнем слове.

— Видела, — сказала Лиз. — Ты всегда смотришь в одну точку. На дно. Я думала, ты что-то ищешь. Или ждёшь.

Выпрямилась, стряхнула воду с руки. Термос качнулся, ударился о бедро — глухо, жестяно.

— Я тоже ищу, — сказала Лиз. — Не камень. Другое. Но я знаю, как это. Смотреть в одно место и ждать, что оно не сдвинется.

Сандра смотрела на её руки. Дрожат. Но термос держат крепко, до побелевших костяшек. На её глаза — смотрят на воду, а видят другое.

— Что ты ищешь? — спросила Сандра.