Evan Gresham – Метод Ферриса. Книга 1. Протокол Феррис (страница 6)
— Система активирована. Код с видео запустил триггер. Поисковик сканирует биометрию твоего мозга через нейросеть.
Экран погас. Мгновение тьмы. Кроваво-красная вспышка залила комнату.
1234
Десять секунд растянулись в вечность. Десять ударов сердца. Лина колотила по клавишам, пытаясь разорвать канал связи. Зелёные строки кода ползли вниз безостановочно.
— Итог?.. — голос дрогнул. — …Поисковик нашёл тебя.
Экран высветил финал:
123
Внутренняя связь порвалась. Нить, связывавшая сознание с телом, лопнула. Голову заполнила огромная, звенящая пустота. Желания и страхи исчезли. На освободившееся место вступили другие мысли — чёткие, посторонние, написанные языком нулей и единиц. Крики отсутствовали. Программа вытесняла волю строка за строкой. Осталась лишь холодная логика протокола.
Пальцы впились в виски с силой, способной раздавить череп. Задача: выкорчевать чужеродный код.
— Лина! — прохрипел он сквозь стиснутые зубы. Голос звучал чужим.
— Ускоряй процесс! Найди способ отключения! Мгновенно!
Кивок.
— Держись, — бросила она, приковав взгляд к монитору. Пальцы летали по клавишам.
— Вскрываю твой нейроинтерфейс. Сохраняй сознание. Потеряешь контроль сейчас — протокол зафиксирует носителя навсегда. Петля замкнётся. Игнорируй их сигналы. Понял? Ты остаёшься собой. Остальное — просто код. Сжигаю алгоритм сейчас. Держись.
Ливень за окном усилился до библейского масштаба. Город пытался смыть следы ночи вместе с грехами человечества. Джейс понимал истину: кровь останется. Выбор впереди. Принять решение придётся под шёпот программы «Frost».
CAPITULUM VI: ARCHITECTUS MEMORIAE
(Архитектор памяти)
Джейс вынырнул из тьмы. Легкие жадно втянули ледяной воздух. В ушах стоял вакуум, где лихорадочный стук клавиш звучал выстрелами. Тело налилось свинцом, стало чужим, неподъемным грузом. Над ним склонилось лицо Лины, подсвеченное мертвенным светом экрана.
— Лина... — хрип вырвался из горла. Голова пошла кругом, грозя обрушить реальность.
— Лежи! — Голос хлестнул кнутом. Ладонь уперлась в грудь, вдавливая обратно в подушки. — Протокол почти заблокирован. Любое движение сведет усилия к нулю.
Он сомкнул веки. И тогда память ударила под дых.
Тишина.
Звенящая, давящая масса. Запах хлорки и увядших хризантем. Он снова стал маленьким мальчиком на краю больничной койки. Рука матери в его ладони — пугающе горячая, сухая, словно осенний лист.
Ее глаза, огромные на исхудавшем лице, пытались запомнить каждую черту, выгравировать образ сына навсегда, пока тьма забирала ее саму.
— Джейс... милый, — голос шелестел бумагой.
— Обещай мне. Что бы случилось... борись за правду. Даже если мир кричит о бессмысленности. Даже если останешься один.
Слабые, цепкие пальцы сжали его руку с отчаянной силой. Она передавала волю через последнее прикосновение.
Горячая слеза скатилась по щеке, упала на безвольную ладонь.
— Обещаю, мама, — шепот дрогнул, сломался. Он сжал ее руку, пытаясь удержать жизнь, утекающую сквозь пальцы. Забрать боль себе.
Она улыбнулась в последний раз. Затем рука обмякла.
Первое нарушенное обещание. Первое из многих.
Холод.
Аудитория полицейской академии пахла мелом, потом и дешевым чистящим средством. Воздух стерильный, лишенный жизни. Инструктор смотрел на Джейса. В этом прищуре таилось больше угрозы, чем в любом окрике. Взгляд препарировал мотивы.
— Феррис. Почему подозреваемый виновен? Вы видели лишь косвенные улики.
Молодой Джейс стоял по стойке смирно. В позе чувствовалась скрытая пружина.
— Интуиция, — голос ровный, лишенный эмоций. Идеальный инструмент. — И следы обуви у окна. Он возвращался за оброненной вещью. Уликой, способной изобличить.
Пауза повисла в воздухе. Гудение старой лампы дневного света заполнило тишину.
— Интуиция полезна, — произнес инструктор. Губы едва дрогнули. В глазах мелькнула искра, тут же погасшая, сменившись ледяным блеском.
— Но доказательства надежнее. Вы перспективны, Феррис. Держите голову трезвой.
Он сохранил трезвость.
Зато разум сломался. В слепой, методичной погоне за справедливостью, оказавшейся слишком дорогой ценой. Он научился видеть правду там, где другие видели тени, и разучился замечать что-либо иное.
Тишина.
Не та, что была в больнице. Эта тишина иная. Она жила в гуле кондиционеров и шепоте лазерных принтеров, выплевывающих чужие судьбы на бумагу. Она висела в спёртом воздухе офиса, густо замешанном на запахе дешевого кофе и перегретых проводов.
Коллеги избегали хлопков по плечу. Они наблюдали. Из-за стеклянных перегородок кубиклов, делая вид, что изучают отчеты. Их взгляды липли, ощупывали.
— Третий за месяц, — донеслось из-за соседнего стола. Тихий голос в этой тишине прозвучал объявлением по громкой связи. — Отдел по борьбе с наркотиками стоит на ушах.
Джейс опустил голову. Пальцы методично вбивали данные, но взгляд фокусировался на собственном отражении в экране — бледном, с темными кругами. В этом отражении он видел их всех: зависть одних, страх других.
«Упрямец, а гений», — тихо сказал он себе. Микрофон гарнитуры уловил слова, усилил, пустил в эфир общей волны.
В глазах залегла тень — глубокая, холодная, как вода на дне заброшенного колодца. Система давила весом. Через «дружеские» советы быть гибче, через случайно удаленные файлы с уликами, через анонимные звонки с угрозами семье. Система пыталась сгладить острые углы, перемолоть правду в однородную, безопасную массу.
Он оставался аномалией. Завис на тонкой нити между благодарностью за результаты и глухой ненавистью к методам. Коллеги, вчера жавшие руку, сегодня старательно отводили глаза. За спиной стояла тишина заговора. Один в центре гудящего улья, где молчание вокруг стало самым громким звуком.
Холод.
Кухню залило бледное, безжалостное сияние раннего утра. Свет выхватывал детали разрушенной жизни: немытую кружку, детский рисунок на холодильнике. Эмили стояла у окна, превратившись в статую. Плечи дрожали слабо, едва заметно, пытаясь удержать последний осколок тепла.
— Джейс... я больше могу.
Голос умер, превратившись в шелест сухих листьев по асфальту. В нем отсутствовали гнев или мольба. Лишь абсолютная констатация факта.
— Ты живешь на работе. Ты видишь меня. Видишь нашего сына... Ты видишь свои грёбаные дела! Свою войну!
Джейс открыл рот для возражения, но слова застряли в глотке колючим комом. Перед ним стоял чужой человек.
— Эмили, я... пытаюсь сделать мир лучше! — собственный голос прозвучал в стерильной тишине грубо, неуместно громко.
Она обернулась медленно. Лицо белое, как мел, лишенное выражения. В глазах отсутствовали слезы — там царил холод. Сухой, юридически точный, окончательный, как гравировка на могильной плите.
— А кто, — голос звенел ледяной пустотой, а яростью. В нем жила лишь звенящая тишина вымерзшей пустыни,
— кто сделает лучше наш мир? Наш дом?
Пауза. В этой тишине крика было больше, чем в любых словах. Приговор, обжалованию подлежащий.
— Я подаю на развод.
Слова падали в мёртвую тишину кухни камнями в бездонный колодец.
Джейс смотрел на нее, чувствуя пустоту.
Она повернулась, вышла. Дверь закрылась с мягким, плотным щелчком уплотнителя.