Evan Gresham – Дом на Клакамасе (страница 5)

Из кухни доносился звук. Вода. Она текла из крана и била в металлическую раковину — ровно, без перебоев. Мэтью поставил кружку обратно и пошёл на звук. На кухне никого не было. Кран был открыт, и холодная вода струилась в раковину, отражая свет лампы. Он закрыл кран. Вода перестала бить в металл, и комната стала теснее. Потом он услышал, как за спиной, в комнате, кто-то сказал:

— Ты пришёл.

Он обернулся. В дверях стояла Сандра. Мокрая, без куртки, в старой фланелевой рубашке, которая была ему велика. В руках она держала ведро — жестяное, с ржавым ободком, из которого капала вода. Она смотрела на него, и плечи её были опущены — не втянуты, как обычно, а просто опущены, как будто она их несла слишком долго и наконец сняла.

— Я была в саду, — сказала она. Голос был ровным, но на последнем слове сорвался, как будто она хотела сказать что-то ещё, но передумала. — Поливала. Там земля как камень. Я думала, ты будешь позже.

Она поставила ведро на пол, выпрямилась. Посмотрела на стол, на кружки, на ту, что стояла отдельно.

— Ты нашёл её, — сказала она. — Я не знаю, откуда она. Она уже стояла, когда я приехала.

Мэтью повернул голову к столу. Тринадцатая кружка стояла на краю, и на её ободке, там, где никто не пил, блестела капля воды. Не чай. Вода. Как из крана. Он провёл пальцем по керамике. Капля не исчезла — она перекатилась по ободку и замерла у трещины.

— Кто-то поставил её до нас, — сказал он. Не спросил. Сказал.

Сандра пожала плечами. Одно. Левое.

— Может, Рой. Может, кто-то из тех, кто жил здесь раньше.

Она подошла к плите, щёлкнула конфоркой. Синий огонь лизнул дно чайника, который уже стоял на плите. Вода зашумела — сначала тихо, потом нарастая, как дыхание человека, который вот-вот заплачет.

Мэтью стоял у стола, глядя на кружку. Капля на ободке не падала. Она росла. Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди, между рёбрами, что-то садится — не боль, не тяжесть. Присутствие. Как будто кто-то сел на пустой стул и ждал, когда его заметят.

— Ты знаешь, кто это мог быть? — спросил он, не оборачиваясь.

Сандра смотрела на чайник. Пар начинал подниматься.

— Не знаю, — сказала она. — Но она здесь не случайно.

Она повернулась к нему, и в её глазах не было страха. Только тихое узнавание, как будто она уже видела эту кружку раньше — в другом доме, в другой жизни.

Чайник закипел. Сандра сняла его, налила воду в две кружки — свою и ту, что стояла отдельно. Поставила кружку с трещиной перед Мэтью. Пар шёл из неё тонкой ниткой, и капля на ободке, наконец, сорвалась, упала на стол, оставив тёмное пятно на дереве.

Мэтью смотрел на пятно. Потом на кружку. Потом на Сандру, которая стояла напротив, держа свою кружку двумя руками, как держат то, что нельзя уронить.

За окном шумела река. Клакамас текла, серая, быстрая, и её дыхание было таким же, как дыхание Сандры за столом: ровное, с задержками, которые пугают.

Мэтью взял кружку. Керамика обжигала пальцы, но он не отпускал. Он поднёс её к губам, но не отпил. Держал. Пар поднимался, запотевая на его щеке. Он смотрел на воду в кружке, на тёмные листья заварки на дне, и думал о том, что кружка была здесь до них. Кто-то поставил её на этот стол, в этот дом, и ушёл. Оставил её ждать.

Сандра села за стол. Не напротив — сбоку, на уровне глаз. Она не пила. Держала кружку на весу, как держат деталь, которую сняли с двигателя и не знают, куда положить.

— Она ждала, — сказала Сандра тихо, в кружку. — Как мы. Все эти годы.

Мэтью не ответил. Он поставил кружку на стол. Капля на ободке исчезла, но на дереве осталось тёмное пятно, которое не высохнет.

Он посмотрел в окно. Там, за стеклом, на фоне тёмного леса, ему показалось, что кто-то стоит. Фигура, неясная, в сером, не двигалась. Он моргнул — и она исчезла. Или её не было.

— Ты видела кого-нибудь? — спросил он. Голос его был сухим, ровным.

Сандра подняла голову. Посмотрела туда, куда он смотрел. Покачала головой.

— Только реку.

Мэтью смотрел на стекло. На своё отражение, бледное, с глазами, которые не моргали. Он знал, что фигуры не было. Но он знал и то, что кружка стояла здесь до них.

Он взял её, перевернул. На дне, выцарапанное ножом или гвоздём, было одно слово. Не «Р. Х.». Не дата. Просто слово, которое он видел один раз в жизни — в подвале церкви, на табличке, которую никто не замечал.

Пастырь.

Он поставил кружку обратно. Не сказал Сандре. Не показал. Просто поставил, повернув дном к стене, чтобы слово не было видно.

Сандра смотрела на него, но не спросила. Она знала, что если спросит, он скажет «ничего». И это будет ложь, которую она должна будет принять.

За окном дождь начал бить по стеклу — мелкий, частый, как чьи-то пальцы. Мэтью не повернул головы.

Он знал, что кружка не случайно оказалась здесь.

И он знал, что тот, кто её оставил, ещё вернётся.

Чайник остывал. Пар исчез. В доме стало так тихо, что Клакамас слышался за стенами.

Сандра допила чай. Поставила кружку. Встала, подошла к окну, провела ладонью по стеклу — с внутренней стороны, там, где дождь не мог стереть след.

— Завтра, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра я начну копать сад. Даже если земля как камень.

Мэтью смотрел на кружку с выцарапанным словом. На дне её, у самого края, снова собиралась капля. Не вода. Не чай. Что-то тёмное, густое, как старая кровь.

Он не вытер её.

Он просто сидел и ждал, когда капля упадёт.

Глава 6. Утро в доме на реке

Холод проступил сквозь футболку, коснулся позвонков, как лезвие, и Мэтью открыл глаза. Потолок был низким, тёмным, с балкой, на которой висела ржавая люстра без лампочки. Он лежал на боку, поджав колени, одеяло сползло к ногам. Поясница отзывалась глухой болью — не острой, а ноющей, той, что не уходит, даже когда затихает. Пальцы онемели, спали отдельно от тела. Он пошевелил ими — медленно, с усилием, как будто учился заново.

Где-то в коридоре скрипнула половица. Сначала он подумал, что это Сандра, но звук был другим: тяжелее, с паузой на правой ноге, как будто нога не сгибалась до конца. Рой. Мэтью узнал эту поступь ещё в подвале церкви, когда тот входил последним. Рой прошёл мимо двери, не останавливаясь, и хлопнула дверь на веранду.

Мэтью сел. Боль в пояснице резанула, и он замер на мгновение, втянув воздух сквозь зубы. Куртка висела на спинке стула — он натянул её, не застёгивая. Ботинки стояли у матраса: правый на боку, шнурок развязан. Он не стал завязывать, сунул ноги и пошёл на кухню. Подошвы оставляли мокрые следы на тёмном дереве.

Сандра стояла у окна. Боком, так что он видел её профиль — сжатые челюсти, пальцы, вцепившиеся в подоконник так, что побелели костяшки. Она не обернулась, когда он вошёл, но сказала:

— Я ходила в сад.

Голос ровный, но на последнем слове сорвался. Она не договорила. Мэтью подошёл к плите. Чайник уже стоял на конфорке — видимо, она поставила. Он щёлкнул выключателем, и синий огонь лизнул дно. Тишина. Только вода начинала шуметь — сначала тихо, потом нарастая.

— Земля там как камень, — сказала она. — Я пыталась копать, но лопата скользит. Даже не царапает.

Она повернулась к нему. Глаза красные, но сухие — без слёз, с чем-то другим, что было страшнее слёз. Ярость, которая не знала, куда вылиться.

— Знаешь, что я хочу посадить? — спросила она. — Ничего. Я хочу просто копать, пока руки не отвалятся. Чтобы не думать. А я даже этого не могу. Стою и смотрю на твёрдую землю, и думаю: если я не могу копать, значит, я не могу ничего. Даже эту малость.

Мэтью смотрел на чайник, на пар, который начинал подниматься. Потом сказал:

— Я залью землю водой. Она станет мягче.

Она усмехнулась. Коротко, без тепла.

— Вода. — Она повторила, как пробуя слово на вкус. — Ты всегда думаешь, что вода помогает. Чай, дождь, река. А она не помогает. Она просто заливает, и становится грязно. Вода не делает землю мягче — она делает её липкой. Мокрой и липкой, как всё остальное.

Она шагнула к нему — теперь они стояли в полуметре друг от друга. Её плечи были втянуты, но она не прятала руки.

— Ты собрал нас здесь. Сказал, что здесь можно быть. А я не знаю, как быть. У меня руки привыкли мыть посуду, чтобы не думать. А здесь — нечего мыть. Одна кружка с трещиной, и та стоит на полке. И мне приходится думать. И это хуже всего. Это как сидеть и смотреть, как кто-то умирает, и не иметь права отвернуться.

Мэтью молчал. Он хотел сказать что-то, но слова были пустыми, как кружка без чая. Вместо этого он повернулся к плите, снял чайник, налил воду в две кружки — одну поставил перед Сандрой, другую взял себе. Не пил. Держал, пока керамика не начала жечь пальцы.

Дверь скрипнула — вошёл Рой. С улицы, с запахом мокрой хвои, с мокрыми рукавами. Он снял куртку, повесил на крючок, не глядя на них. Потом повернулся, и Мэтью увидел в его лице ту же тяжесть, но без ярости — только усталость, которая стала его кожей.

— Я был у Лоры, — сказал он. Без предисловия.

Сандра замерла. Мэтью повернулся к Рою.

— Она сказала, что я не имею права сдавать этот дом чужим людям. Что это дом моего сына, и я должен жить в нём сам. Или продать. Но не отдавать.

Рой помолчал. В тишине было слышно, как вода в чайнике начинает бурлить, хотя Мэтью уже снял его — это был звук остывающего металла, который щёлкал, сокращаясь.

— Я сказал ей, что это не её дело. Она сказала, что я пытаюсь убежать. И она права. Я пытаюсь. Но я не знаю, куда ещё бежать. Поэтому я здесь. Пока бегу.