Evan Gresham – Дом на Клакамасе (страница 4)

Плита щёлкнула — пламя обхватило дно чайника. Металл дёрнулся, расширяясь от тепла. Вода зашумела. Мэтью снял ботинки — ноги отпустило, и он почувствовал холод пола через носки. Сел на матрас. Спина не разгибалась. Никогда.

Он посмотрел на фотографию. Женщина у окна, свет за спиной. Смотрит влево — на того, кого нет в кадре. Он знал этот взгляд. Каждый раз хотел перевернуть её, но не переворачивал. Не мог. В груди — тяжесть. Без названия.

Телефон на столе лежал экраном вниз. Тёмный. Не звонил уже давно. Но Мэтью помнил, как стоял у такого же телефона в детстве. Из чужой квартиры пахло жареным луком. Гудки в трубке. Он не набрал тогда. Она не позвонила.

Он взял телефон, подержал. Пластик холодный. Пальцы не нажимали кнопки. Положил обратно.

Чайник закипел — пар пошёл из носика, ударил в холодный воздух, осел на стекле единственного окна. Мэтью снял чайник, поставил на подставку. Не налил. Стоял, глядя, как пар тает, как металл щёлкает, остывая. За стеной — запах жареного лука. Чужая кухня. Чужая жизнь.

Он лёг. Не раздеваясь. Ботинки у двери. Закрыл глаза. Кран капал — две капли, пауза, одна. Металл за стеной щёлкал, сжимаясь от холода. Тишина звенела, как струна, которую вот-вот перережут.

Мысль пришла незваной: «Я не хочу видеть их. Никого». Он не отогнал её. Лежал, чувствуя, как холод поднимается от пола, как позвонки упираются в матрас, как пустота в груди становится шире.

Открыл глаза. Потолок металлический, в полосе от фонаря — тень от провода, дрожит на ветру. Смотрел на неё, пока та не перестала дрожать. Думал о завтрашнем дне. О том, что снова придётся встать, налить чай, сидеть, слушать.

Перестал думать.

Шаги. Снаружи. По гравию. Медленные, с паузами, будто человек шёл и сомневался. Приблизились к двери. Остановились. Тишина — такая, что слышно, как дышит он сам.

Стук. Два удара. Пауза. Один.

Мэтью не встал. Не включил свет. Лежал, глядя на дверь. Рука на простыне, пальцы сжаты, но не двигаются. Ждал.

Тишина. Шаги удалились. Медленно. С той же осторожностью.

Он не знал, кто это был. Не открыл. Тело знало: открывать нельзя. Не потому что страшно. Потому что если откроешь — придётся что-то решать. А он не хотел решать.

Повернулся на бок. Лопатка упёрлась в ребро матраса. Закрыл глаза. В голове — пустота. Ни гудка, ни голоса. Только капли из крана. Две. Пауза. Одна.

И вдруг — мысль, острая, как заноза: на столе под телефоном что-то белеет. Он не видел этого, когда садился. Он сел. Потянулся, не вставая. Пальцы нащупали бумагу. Официальный бланк, сложенный вдвое. Он развернул, не включая света, читая в серой полосе от фонаря.

«Вы не вышли на работу. Третий день. Просим позвонить».

Мэтью смотрел на буквы. Они не двигались, не расплывались. Просто стояли, чёрные на белом. Он сложил бумагу обратно, положил под телефон. Перевернул телефон экраном вниз. Лёг.

«Завтра не пойду», — подумал он. И добавил, уже проваливаясь в сон, без слов, одним телом: «Заснул».

Утром он заварил чай. Выпил стоя, глядя в окно на серое небо. Взял ключи. Вышел из трейлера, не обернувшись.

Но когда он садился в машину, на стекле с внутренней стороны, там, где он спал, остался отпечаток его ладони — влажный, чёткий, с пятью пальцами. Он смотрел на него секунду, потом завёл двигатель.

И поехал к дому на реке, не стирая след.

Глава 5. Дом на реке

Рой вошёл последним. Не потому что опоздал — потому что не хотел говорить стоя. Он прошёл к стене, где обычно сидел, но не сел. Пальцы на бедре замерли. Три секунды тишины, пока остальные заканчивали рассаживаться. Потом сказал:

— Дом на Клакамасе. Старый. Печь есть, вода. Крыша кое-где протекает, но я починю.

Он сказал это как про гайку, которую надо заменить. Без приглашения, без «если хотите». Просто факт, который уже стал решением.

Женщина у окна подняла голову. Ладонь её лежала на стекле — не касалась, висела в миллиметре, как будто она проверяла, есть ли там холод.

— Это дом твоего сына, — сказала она.

Рой не дёрнулся. Смотрел на неё, но видел что-то за ней — ту стену, где висела фотография, которой больше не было.

— Он не вернётся. — Голос его был ровным, как асфальт после дождя. — Там уже никто не живёт. Только стены. Если они будут просто стоять и гнить, зачем они вообще были?

Никто не заговорил. Кто-то за спиной выдохнул — коротко, как будто его ударили.

Мужчина с тростью, тот, что сидел у дальней стены, наклонился вперёд. Трость стукнула о линолеум — раз, два. Он сказал негромко, но так, что все услышали:

— Я не поеду. Останусь здесь. Не потому что не хочу. Потому что если я поеду, мне придётся объяснять дочери, зачем я уехал. А я не могу объяснить. Я сам не знаю.

Он замолчал. Трость в его руке дрожала — мелко, как струна после удара.

Рой не посмотрел на него. Не сказал «как хочешь». Просто стоял у двери, и пальцы его на бедре начинали стучать: три удара, пауза, три. Ритм, который знали все. Сейчас он звучал как вопрос.

Сандра поднялась с корточек. Она перебирала свои вещи в старой картонной коробке — три свитера, пара носков, фотография в рамке без стекла. Она подошла к Рою, и в руке у неё была кружка — та самая, с трещиной, которую она принесла с собой из дома.

— Там есть кружки? — спросила она. Голос был ровным, без интонации, как будто она читала список покупок. — Или свои привозить?

Рой посмотрел на кружку. На трещину у ободка.

— Есть. — Он помедлил. — Старые. Сколотые.

— Ничего. — Сандра сжала кружку пальцами, и костяшки побелели. — Я привыкла.

Она прошла мимо него к лестнице. Ступенька скрипнула под её весом — седьмая, та самая. Остальные начали подниматься следом: кто-то с сумкой, кто-то с пустыми руками, кто-то с коробкой, которую он не мог нести. Мужчина с тростью остался сидеть. Он не смотрел на уходящих. Смотрел на квадрат на полу, где стоял стол.

Мэтью не пошёл за ними. Он стоял у стены, прислонившись спиной к штукатурке, и слушал, как шаги затихают на лестнице, как открывается дверь наверху, как холодный воздух врывается в подвал на мгновение — и снова закрывается. Хлопок. Тишина. Остался только свет — жёлтый, тусклый, от люминесцентной лампы, которая мигала каждые три минуты.

Он подошёл к стене. Там, где он стоял, на белой побелке было пятно — чайное, тёмное, давно въевшееся. Он коснулся пальцем его края. Штукатурка была шершавой, холодной, и под пальцем чувствовался край, где пятно начиналось. Он не знал, кто его оставил. Не знал, когда. Может, год назад. Может, пять. Пятно было старым, как боль, которая не просит, чтобы её называли.

Он убрал руку. На подушечке остался белый след от побелки. Он посмотрел на него, потом на пустой подвал. Семь стульев были сложены у стены. Один стоял отдельно, тот, на котором сидел мужчина с тростью. Теперь он тоже ушёл. Тишина была полной — такой, что слышно, как гудит лампа. Не три тона. Один. Ровный, низкий, как дыхание спящего.

Мэтью заметил на полу, у ножки стула, кружку. Забытую. Керамическую, белую, с синей полосой по ободку. Она лежала на боку, и на дне её застыла капля чая — тёмная, почти чёрная. Он наклонился, поднял. Керамика была холодной, и капля на дне не двигалась. Он поставил кружку на пол, туда, где стоял стол. Ровно. В центр квадрата.

Свет он не выключил. Подошёл к лестнице. Седьмая ступенька скрипнула под ним — так же, как под Сандрой. На восьмой он остановился, повернул голову, посмотрел вниз. Лампочка мигнула. Кружка стояла в центре квадрата, и тень от ножки стула падала на неё, как стрелка часов, которая застыла. Он хотел вернуться, убрать её в шкаф, но не вернулся.

Дверь наверху была приоткрыта. Он толкнул её плечом, и холодный воздух ударил в лицо — ноябрьский, сырой, с запахом мокрых листьев. Он вышел на парковку. Машина стояла одна — серая, с ключами в замке зажигания. Он сел за руль, завёл двигатель. Зеркало заднего вида показывало фасад церкви — тёмный, с одним горящим окном в подвале. Свет из него падал на асфальт, на мокрые листья, на пустую парковку.

Он вырулил на дорогу. Свет в зеркале уменьшался, сужался в точку, потом исчез за поворотом. Дорога шла через лес, и ноябрьские сосны стояли серой стеной. Мэтью не включал дворники, хотя мелкий дождь начал оседать на стекле. Он ехал сквозь эту плёнку, и внутри него было пусто — не боль, не усталость, а место, которое раньше занимало ожидание.

Когда он выехал на гравийную дорогу к дому на реке, он увидел свет в окнах. Жёлтый, тёплый, он не слепил — он указывал направление, как маяк, который зажигают не для тебя, но ты всё равно видишь. Мэтью заглушил двигатель и сидел в машине, глядя на дом. Дождь стучал по крыше. На крыльце лежал мокрый лист клёна. И что-то ещё — маленький камешек, белый, гладкий, как речной. Он не придал этому значения. Вышел, поднялся на крыльцо. Третья ступенька скрипнула под ним, как в подвале, но звук был другим — деревянным, влажным.

Дверь была приоткрыта. Он толкнул её ладонью. Тепло ударило в лицо — не жар, а плотный воздух, пропитанный мокрым деревом и чем-то сладковатым, как старое варенье. Он вошёл. В комнате горела лампа — та, что на столе, с абажуром в жёлтую полоску. На столе стояли кружки. Двенадцать. Тринадцатая, с трещиной, стояла чуть в стороне, как будто её поставили специально, чтобы она не мешала. Мэтью подошёл, взял её. Керамика была тёплой — не от чая, от лампы, которая горела рядом.