Ева Зимина – Академия драконов и огня (страница 3)

— Идите спать, — сказал Сорен Дейн уже тише, и в его голосе мелькнуло что-то, чего я не сумела назвать. — Прошу вас. Ради того, кого вы хотите спасти, — идите спать. Иногда самое доброе, что можно сделать для запертого, — не дёргать дверь, у которой стоит стража.

Он отступил в тень, давая мне дорогу — назад, не вперёд. И я ушла. Я до сих пор не знаю, что во мне тогда послушалось его — не угроза, нет. То, как он сказал «ради того, кого вы хотите спасти». Так не говорит тюремщик. Так говорит ещё один заключённый, который знает расписание обходов лучше тебя.

Я вернулась к себе, заперла дверь на свой ключ — щелчок не утешил — и не спала до света, и всю ночь огонёк на моей ладони нет-нет да и тянулся к северу и дрожал.

Я лежала и складывала его, как складывают разорванное письмо. Тюремщик, поймавший беглеца у двери, не уговаривает шёпотом «иди спать ради того, кого ты хочешь спасти». Тюремщик зовёт стражу. А этот стоял один, в стылом коридоре, среди ночи, и загораживал собой дверь так, будто боялся не того, что я войду, а того, что войдёт кто-то другой и увидит. И ещё одно не сходилось: если он гасит дар, как велит его кровь, — почему за той дверью мой огонь чуял живой, придушенный, но не угасший детский дар? Гаситель гасит насмерть. А там кто-то тлел и берёгся. Я так и не решила, кого боюсь больше: что Сорен Дейн прячет ребёнка для зла — или что он прячет его от зла, и тогда зло где-то рядом, ходит при свете и улыбается.

Утром была кровь и дети, то есть — первый урок.

Двор под зелёным стеклом превратили в учебный круг: утоптанная зола, кольцо камней, в середине — жаровня. Десятка полтора детей, от мала до велика, сидели на брёвнах, и я стояла перед ними, и у меня дрожали руки — не от страха, от радости, какой я стыдилась. Двенадцать лет я мечтала, что меня кто-нибудь научит не бояться своего огня. Никто не пришёл. И вот я стояла перед теми, к кому пришла сама.

— Меня зовут Лисанна, — сказала я. — Я Кальдор. Это значит, что мой огонь — законный, а ваш — нет, и это самая большая глупость, какую придумали взрослые. Огонь не знает законов. Он знает только, держат его или душат. Я двенадцать лет училась держать. Научу вас.

Ильза, та девочка с обожжённым лицом, смотрела на меня с вызовом — проверяла, надолго ли я.

— А правда, что вы сестра лорда Кальдора? — спросила она, и в голосе её была не любознательность, а проверка на излом. — Значит, вам можно. Вам всегда было можно. А нас за одну искру в люди сводили. Чему такая, как вы, научит таких, как мы?

Я не обиделась — обрадовалась. Девочка задала единственный честный вопрос и задала его мне в лицо, а не за спиной, как задавали взрослые.

— Мне было нельзя двенадцать лет, Ильза, — сказала я. — Меня держали взаперти под чужим именем и били по рукам за каждый огонёк, что горел дольше этого. Кальдор мне вернули год назад. А до того я была номер в книге послушниц, как ты была «надобностью» в чужом доме. Так что я научу вас тому самому, чему меня не научил никто: как не дать себя потушить. Изнутри — страхом. И снаружи — чужой рукой.

Ильза молчала. Но вызов в её глазах сменился чем-то осторожным — не доверием ещё, но его дальним предвестьем. Я выиграла у неё один палец. С такими детьми один палец стоит дорого.

— Ну-ка, все, — сказала я. — Дайте мне самую маленькую искру, какую умеете. Не пламя. Искру. С маковое зерно.

Дети завозились. У кого-то на пальцах вспыхнули неуверенные огоньки. Я прошла по кругу.

— А теперь не туши её и не раздувай. Просто подержи. Это и есть весь секрет, которого боятся взрослые: огонь слушается не того, кто его гонит, и не того, кто его давит, а того, кто умеет просто держать ровную руку. Кто додержит до счёта «десять», тот сегодня умнее любого лорда в этой державе.

Микка держал свою искру, прикусив язык, и считал шёпотом, и у него вышло до восьми. Восемь — это было больше, чем держал он когда-либо, я видела это по его лицу. Вот тогда я и забыла про осторожность. Вот тогда мне и захотелось показать им, что бывает, когда искре дают вырасти. Микка сидел с краю, прижав к груди дощечку с углём. Я раскрыла ладонь и выпустила огонь — настоящий, червонно-золотой, кальдоровский, развернула его цветком над жаровней, и дети ахнули, и даже Ильза подалась вперёд, и в её глазах вспыхнул тот самый голод, который я узнавала, как узнают родню.

— Видите? — сказала я. — Не страшно. Красиво. Ваш огонь тоже так умеет, если…

Серая поволока легла на мой цветок сверху, тихо, без единого звука, и пламя в моей ладони осело и сникло, скукожилось до напёрстка. Дети отшатнулись. Микка тоненько вскрикнул.

Сорен Дейн стоял у края круга. Он даже не поднял руки. Он просто выдохнул в мою сторону, и мой огонь придушило, как придушивают свечу пальцами.

Это не было больно. Это было хуже. На один удар сердца я перестала чувствовать в себе огонь — впервые с тех пор, как меня освободили. Будто кто-то чужой положил ладонь поверх моей души и сказал «тихо». Двенадцать лет я только и делала, что доказывала себе, что меня нельзя погасить. И вот при пятнадцати детях один серый выдох доказал обратное за один вздох.

— Прежде чем учить их разжигать, госпожа Кальдор, — сказал он негромким своим голосом, — научите их гасить. Иначе вы воспитаете не наставников огня, а погорельцев. Огонь, который красиво разворачивается цветком над сухой золой при пятнадцати детях, — это не урок. Это пожар, который пока вежлив.

Меня залило яростью — белой, оглушительной. Я знала это ощущение в ладонях: так душили меня. Так в монастыре наставница-послушница клала мне руку на горло и говорила «тише», когда во мне поднимался огонь, и я давилась им годами, и вот опять, при детях, чужая воля придавила моё пламя, чтобы показать, кто здесь хозяин.

— Уберите. Свою. Золу. — Я выговаривала по слову, и в каждом слове был жар. — Вы только что показали пятнадцати детям, что их можно потушить против воли. Я двенадцать лет показывала им обратное одним своим существованием.

— Я показал им, что их огонь можно удержать, когда они не справятся сами, — сказал он. — Это не унижение. Это страховка. В отличие от вас, я не обещаю им, что будет только красиво.

— В отличие от вас, я не дышу на детей пеплом.

Это вышло громче, чем я хотела. Дети замерли. Ильза смотрела на нас обоих, и я видела, как в ней щёлкает счёт: новенькая огневая против старого серого, кто сильнее, на чьей стороне быть. Я делала именно то, чего нельзя: рвала круг надвое при детях. И самым горьким было то, что в его словах пряталась правда: огонь, который я развернула цветком над сухой золой, и впрямь был красив и беспечен, и я знала наизусть, чем кончается беспечный огонь, — я сама когда-то спалила себе ладони до мяса, не умея придержать. Но признать это сейчас, при детях, после того как он придушил меня у всех на глазах, было выше моих сил. Сорен Дейн смотрел на меня, и его лицо было закрыто, как заколоченная дверь, и только в самой глубине серых глаз что-то горело — не злостью. Стыдом? Я не успела разобрать.

— Какая чудесная страсть, — сказал новый голос от ворот. — Вот что значит — живая школа. Огонь и зола спорят о ребёнке. Прелестно. Не останавливайтесь из-за меня.

Я обернулась. В воротах учебного круга стоял человек, которого я сразу возненавидела бы, если бы умела ненавидеть так быстро, как умею бояться. Немолодой, опрятный, в дорожном платье хорошего сукна, с лицом приветливым и круглым, как у доброго дядюшки. Он улыбался. И он держал в руках книгу — переплетённую книгу учёта, с тесёмкой-закладкой, и пальцы его лежали на ней так привычно и нежно, как лежат на любимой вещи.

— Лорд Касиан Стейн, — представился он, входя в круг, будто круг был его. — Попечитель учёта. Прислан короной приглядеть за тем, чтобы это прекрасное начинание было… безопасным. И для державы, и, главное, для деток. — Он обвёл детей взглядом, и взгляд этот шёл по их головам, по одной, по одной, и губы его чуть шевелились. Он их считал. — Пятнадцать. Хм. По моим спискам должно быть четырнадцать.

У меня похолодело внутри. Не от числа. От того, как он считал. Я знала эту манеру до тошноты. Так считал нас старший монастыря, обходя кельи перед сном: пальцем по головам, губами по числам, и если число не сходилось, кого-то наказывали, пока не сойдётся. Двенадцать лет я была единицей в чужом счёте. И вот опять кто-то добрый и опрятный вошёл в место, где меня перестали считать, и первым делом достал книгу и сосчитал детей по головам.

— Дети не «деток», лорд, — сказала я. — И не пятнадцать. У них есть имена.

— Разумеется, есть. — Он улыбнулся мне так тепло, что мне захотелось отойти к стене, как отходили дети от Сорена. — И все они будут вписаны. Аккуратно, честно, в истинный Реестр — не в тот, страшный, старый, а в добрый, новый. Чтобы никто и никогда больше не мог стереть ребёнка, как стирали прежде. Разве вы против того, чтобы детей записали и тем защитили, госпожа… — он заглянул в книгу, — …Кальдор? Сестра лорда Эйдана. Какая честь. Вас ведь тоже когда-то держали невписанной, неучтённой, безымянной. Уж вы-то знаете, как это страшно — быть тем, кого нет в книге.

Он бил в то же место, что и Сорен ночью, — в мою рану, в двенадцать лет без имени. Но Сорен бил, чтобы прогнать меня от двери. А этот гладил рану пальцем и улыбался, и от его сочувствия мне было в сто раз тошнее, чем от чужой грубости. Потому что грубый Сорен хотел, чтобы я ушла. А добрый Стейн хотел, чтобы я согласилась.