Ева Зимина – Академия драконов и огня (страница 2)

— Добро пожаловать домой, наставница, — сказала Линнея за моей спиной, и я была благодарна, что она не смотрит мне в лицо.

Тепло я приняла. Теперь, как она и обещала, шёл порядок — и порядок пришёл в виде человека, которого я невзлюбила прежде, чем он сказал хоть слово.

Он стоял у дальнего входа в зал, в тени, куда не доставал свет очага, и тень шла ему, как иным людям идёт хороший плащ. Высокий, в сером — не в трауре, но близко; волосы пепельные, не седые, а именно цвета остывшей золы, и глаза такие же, серые, без дна. Когда он сделал шаг к нам, я заметила, как двое детей у грядок мгновенно отодвинулись к стене, не нарочно, телом, как отодвигаются от сквозняка.

И ещё я заметила, что воздух вокруг него идёт лёгкой поволокой — серой, тонкой, будто он сам слегка дымится остывая. Мой огонь под кожей вдруг сжался, прижался, притих. Так он не делал даже в плену. Будто кожа сказала мне: при этом человеке тебя могут потушить.

— Лисанна, это лорд Сорен Дейн, — сказала Линнея. — Он будет учить детей удержанию. Тому, как не выжечь себя и не спалить дом. Вы будете работать вместе.

Дейн. Я знала это имя. Все его знали. Дом Дейн — те, кто тушит. Пепельные драконы, чья кровь создана гасить дар. Палачи Обители Пепла. Тот старший, Альрик, говорят, оказался не таким, и за это его сняли с присяги, и он теперь попечительствует здесь, как кающийся. А этот — молодой, младшая ветвь, и смотрит на меня без капли тепла, ровно и серо, и от его взгляда мой огонь жмётся к рёбрам.

— Госпожа Кальдор, — сказал он. Голос низкий, негромкий, как присыпанный пеплом. — Я читал ваше дело.

— А я ваше нет, — ответила я. — Но имя вашего дома читала на каждых воротах, за которые меня заводили.

Линнея едва заметно вздохнула — так вздыхают, когда сводят за столом двух гостей, которые непременно поссорятся. Сорен Дейн не отвёл глаз.

— Дети огня вас полюбят, — сказал он. — Это легко. А я их учу тому, что они не хотят слышать: что огонь, который нельзя придержать, убивает первым того, в ком горит. Меня не любят. Так что нам с вами лучше не мешать друг другу.

— Согласна, — сказала я, и это была чистая правда, и если бы я стояла под присягой, очаг бы стоял ясно. — Не мешайте моему огню, лорд, и я не подожгу вашу золу.

Что-то прошло по его серому лицу — не обида, скорее усталость человека, который слышал это много раз и заранее знает все слова, какие я ещё скажу. Он коротко склонил голову — мне, Линнее — и ушёл в свою тень, и поволока ушла с ним, и мой огонь медленно отлип от рёбер.

— Он спас больше детей, чем кто-либо в этих стенах, — тихо сказала Линнея, глядя ему вслед. — И ни один из них не подошёл к нему сказать спасибо. Подумайте об этом, прежде чем решите, кто он.

— Я привыкала к вещам и похуже, — сказала я. — Это не значит, что я их полюбила.

Линнея не стала спорить. Она вообще, я начала понимать, не тратила слов на спор там, где вернее было дать времени.

Остаток дня съели бумаги, дети и хлопоты. Мне отвели две комнаты в восточном крыле — и впервые за двенадцать лет дверь запиралась изнутри, на мой ключ, и снаружи её отпереть было нельзя. Я заперла, отперла, заперла снова — три раза, чтобы убедиться, что щелчок идёт от моей руки. Возница назвал бы меня чудной. Я считала это четвёртой свободой за день.

Перед сном я достала узелок с углём Кальдор, подержала в ладонях, не зажигая, и убрала под подушку. Завтра у меня первый урок. Я лягу, как всегда, поверх одеяла, не раздеваясь, и буду повторять про себя имена детей, которых сегодня запомнила: Ильза, Микка. Я учила их имена, как когда-то учила своё, — чтобы не дать стереть.

Уснуть я не успела.

Сперва я подумала, что мне мерещится. Мой огонь, тот, что весь день жался и прятался, вдруг качнулся — сам, без моей воли. Я лежала в темноте, и в правой ладони, у самых пальцев, проступил язычок пламени — тонкий, червонный, и он не плясал, как пляшет огонь от чувства. Он тянулся. Вытягивался в одну сторону, к стене, за которой спало северное крыло, и дрожал на конце, как стрелка, которую тянет к железу.

Так очаг находит спрятанного ребёнка, сказала днём Линнея. Если рядом прячут дар, насильно сжатый, придушенный, — пламя вскидывается язычком и тянется к нему.

Я села. Огонь в ладони не гас и не выпрямлялся — он держал направление, упрямо, как живой. Я знала эту дрожь не по чужим словам. Я сама была таким придушенным даром двенадцать лет. Я знала, каково это изнутри: когда тебя сжимают так, что ты тянешься на любой ответный огонёк, лишь бы не остаться одной в темноте.

Северное крыло. Я помнила план, который мне дали днём: восточное — наставники, западное — старшие дети, нижнее — малыши. А северное крыло на плане было перечёркнуто. «Не используется. На ремонте». Туда не селили никого. Там по всем спискам, по всем книгам этой честной школы, где детей не считают по головам, не должно было быть ни одного ребёнка.

А мой огонь тянулся туда и дрожал так, будто там кто-то задыхался.

Я встала, накинула шаль на плечи и взяла со стола огарок — не для света, для повода, если меня встретят. Отперла дверь своим ключом. Щелчок на этот раз меня не испугал. В коридоре было темно и тихо, пахло известью и сырой золой, и где-то очень далеко, под зелёной крышей, ровно горел Зеркальный очаг, не зная ещё, что в честной школе, поднятой на месте доильни, кто-то снова прячет огонь в темноте.

Коридор северного крыла начинался там, где кончался обжитой свет. Дальше шли двери, заколоченные крест-накрест свежей доской, — слишком свежей для крыла, что стоит «на ремонте» неизвестно сколько. Я считала доски и считала свой страх, и страх выходил честнее досок: я боялась не темноты, я боялась узнать, что и здесь, в самом добром месте, какое я видела за двенадцать лет, кто-то держит ребёнка взаперти. Я столько лет молилась, чтобы за мной пришли, и никто не шёл. Я поклялась, что если когда-нибудь огонь поведёт меня к запертому, я пойду, даже если в конце окажется зеркало — я сама, маленькая, за дверью.

На повороте я остановилась. В стылом воздухе коридора висела поволока — тонкая, серая, такая же, какой днём дышал лорд Дейн. Она не была плотной; она оседала, как оседает дым там, где недавно прошёл костёр. Здесь кто-то был. Кто-то из пепельной крови прошёл этим коридором раньше меня — к тому же запертому крылу, на тот же тянущий огонёк. Мой собственный язычок в ладони при встрече с поволокой дрогнул и пригнулся, но не погас: он держал направление упрямее страха.

Я могла повернуть назад. Я была новенькой, ничего не знала, имела полное право спать и ничего не видеть. Это была пятая свобода за день — уйти. Я сосчитала её и не взяла. Двенадцать лет я была той, мимо чьей двери проходили мимо. Я не собиралась стать тем, кто проходит.

Где-то впереди, за крест-накрест заколоченной дверью, что-то скрипнуло — короткий, придушенный звук, какой издаёт человек, когда зажимает себе рот ладонью, чтобы не выдать, что не спит. Огонёк в моей руке рванулся туда так сильно, что обжёг мне пальцы. Я не отдёрнула руку. Жар я терпела всю жизнь; меня пугал только холод.

Я пошла на север, и пламя в моей ладони повело меня, как ведут за руку.

Глава 2. Тот, кто тушит

Пепельная поволока вышла из темноты раньше, чем человек, — будто тень отделилась от стены и сгустилась поперёк коридора, и мой огонь в ладони, тянувшийся к запертой двери, поперхнулся и осел, как осёл бы любой огонь, на который дохнули золой.

— Дальше нельзя, госпожа Кальдор.

Сорен Дейн стоял между мной и крест-накрест заколоченной дверью. В темноте его серые глаза были почти белыми, и от него тянуло холодом — не морозным, а каким-то глубинным, печным холодом остывшего очага. Я держала огонёк на ладони и не давала ему погибнуть, и это стоило мне сил, каких не стоило никогда.

В келье плена меня учили: когда сильный давит твой огонь, не сопротивляйся открыто — затаись, сбереги уголёк, переживи. Тело помнило урок и сейчас тянуло меня съёжиться, потушить, исчезнуть. Я заставила себя стоять. Я приехала сюда именно затем, чтобы разучиться съёживаться, и не собиралась начинать обучение с поражения в первую же ночь.

— За этой дверью кто-то есть, — сказала я. — Я чую. Мой огонь чует. Там придушенный дар. Ребёнок.

— Там никого нет, — сказал он.

И поволока вокруг него качнулась. Я не знала тогда про Зеркальный очаг главного: что серый дым выдаёт ложь только под присягой. Но я двенадцать лет читала людей по телу, потому что от этого зависела моя жизнь, и я видела: он лжёт. Спокойно, привычно — как человек, который лжёт давно и по необходимости. От этого мне стало дурно. Я приехала в место, где детей не прячут. А «тот, кто тушит», стоит ночью у запертой двери и говорит, что там пусто, и врёт.

— Отойдите, — сказала я.

— Нет.

— Я закричу. Сбегутся попечители. Линнея.

— Кричите, — сказал он так устало, что у меня по спине прошёл озноб. — Сбегутся. Увидят пустую комнату на ремонте и новую наставницу, которая в первую ночь бродит по чужому крылу с огнём в руке. Кому из нас двоих здесь поверят меньше, госпожа Кальдор? Вам, которую двенадцать лет учили лгать, или мне, чья кровь триста лет хранит порядок этих стен?

Удар был точный и подлый, и он попал. Я стояла и чувствовала, как меня заливает старая, стылая беспомощность — та, из келий, когда любое моё слово заранее ничего не весило, потому что я была никто, номер в книге послушниц. Огонёк в ладони дрогнул.