Ева Вишнева – Дорога первоцветов (страница 15)

– Как все меняется, – пробормотал Ноа. – Когда я только обосновался в этом городе, здесь были пашенные поля. Но на следующий год река вышла из берегов, да так, что затопила несколько кварталов и добрую четверть правого берега.

– Ничего себе! – воскликнул Ал, желая поддержать Ноа.

– Здесь низкое место, поля быстро затопило. И вода стояла долго, до самой зимы, которая выдалась очень уж холодной в тот год. Когда лед стаял, и вода все же стала уходить, выяснилось, что земля больше непригодна для посевов. Так и образовался этот пустырь.

Конечно, он уже не раз слышал эту историю и находил ее отголоски на улицах. Например, темные отметки под окнами первых этажей – некоторые специально не закрашивали их, чтобы помнить. Неровные, будто вздувшиеся, участки дороги. Дамбы и искусственно поднятые берега вдоль некоторых притоков и особо крупных каналов.

Старожилы любили припоминать, как строили плоты из всего, что попадется под руку, плавали на них к соседям, устраивали пикники на крышах, готовя блюда из остатков продуктов. Теперь, после начала засухи, они, пожалуй, вспоминали то время гораздо чаще.

Ал протянул руку и зажмурился от удовольствия, чувствуя, как высокие сухие травы щекочут ладонь.

Между тем, саркофаги с телами устроили на специальных, подготовленных заранее возвышениях; процессия распалась на группки, растеклась по пустырю. Ал с Ноа присоединились к одной из таких групп и смотрели, как люди по очереди подходили к саркофагам, произносили прощальные слова, клали подарки в последний путь – фигурки духов-покровителей, записки с пожеланиями, деревянные игрушки и украшения.

Огонь занялся быстро, послышался треск сухих веток, воздух стал жарким. Когда костры разгорелись на всех возвышениях, Алу стало трудно дышать, глаза защипало.

– Пойдем, – Ноа легонько похлопал его по плечу. – Здесь больше не на что смотреть.

Медленно, поддерживая друг друга – земля была неровная, временами нога проваливалась в ямки, прикрытые пожухлой листвой – они двинулись в сторону города.

Вдоль дороги выстроились торговцы уличной едой, кое-где дым от переносных печей оказывался настолько густым, что скрывал и протянувшийся рядом канал, и дома дальше по улице. Пряные ароматы пощекотали небо Ала, и он шумно сглотнул, во все глаза рассматривая еду: мясо и овощи на шпажках, блинчики со всевозможными начинками, куриные лапки, рисовые лепешки, пирожки и булочки, палочки из хрустящего теста.

– Проголодался? – Ноа пошарил по карманам.

Купили ровно то, на что хватило денег. Впрочем, блинчики оказались сытными, пусть и слишком перчеными. Пока ели, усевшись на парапет и разглядывая то мутную воду канала с одной стороны, то возвращавшихся с церемонии людей, Ноа спросил:

– Ну что, рад, что сходил?

– Не знаю, – честно ответил Ал.

Он и в самом деле не знал. Когда Ал только прочитал об этой церемонии в одной из книг, что приносила мама, – а это случилось года четыре назад – то пристал к Ноа с расспросами. Ему было обидно, что последняя к тому времени церемония проводилась, когда Алу едва исполнилось три, и он был еще слишком мал, чтобы следовать за процессией. Да и Ноа, и маме не пришло бы в голову взять ребенка на кремацию. А новая церемония казалась далекой, и Ал искренне желал жителям Сигнальных Костров и остальным, кому важно сжигать мертвых, поскорее накопить нужную сумму.

Теперь же он знал цену деньгам, знал, как тяжело они достаются. Мог примерно подсчитать, каких невероятных денег стоит сожжение, раз его проводят раз в семь-восемь лет, вскладчину с другими семьями. И неужели…

– Я вот чего не понимаю, – Ал старался правильно подобрать слова. – Души мертвых спокойненько себе бродили по окрестностям, когда тело еще не было сожжено. Смотрели, как живут дальше их семьи. Да, скучно, наверное, зато безопасно. Сейчас же… Непонятно, что сейчас. Если духи все еще прячутся в пещерах, то не смогут проводить души к небесной реке, и те так и останутся на месте. И все бы хорошо, да только получится, что деньги их родственники зря потратили. А если же духи вцепятся в них, если их задания окажутся ужасными и жестокими – что тогда?

Ноа рассмеялся:

– Не знаю, что и ответить.

– Ну правда! Если бы речь шла обо мне, я бы ни за что не захотел, чтобы столько денег потратили на мое сожжение. И никакие испытания я бы тоже проходить не согласился. Мало их, что ли, в жизни? Пожалуй, бродить по свету, оставаясь невидимкой – самый лучший исход. Ну а ты? Ты бы как хотел?

Обычно Ал избегал подобных вопросов, потому что боялся представить, что однажды останется без Ноа. Но в тот вечер он, уставший, уплетающий блинчик, всего лишь говорил про традицию. Праздный разговор, и только. Поэтому не придал особого значения, когда Ноа, продолжая усмехаться, ответил:

– Мое тело не нужно будет сжигать. Обо мне вообще не нужно волноваться, испытания духов мне не грозят, я их выполнять не буду.

– Вот и правильно, – Ал выбросил шпажку в темную воду канала, отряхнул руки. – А почему ты в этом так уверен?

– Я пойду в услужение к какому-нибудь духу.

– А так разве можно?.. А, да…

Ал вспомнил, что читал истории, герои которых, не смирившись со смертью или желавшие изменить судьбу, просились на службу к сильным духам. Только вот все их чаяния оставались напрасными: попасть в услужение значило отказаться от прошлого, от всех воспоминаний. Конечно, никто не предупреждал несчастных заранее, поэтому они, словно летящие на огонь мотыльки, стремились ухватиться за возможность и становились орудиями в чужих руках. Подчиняясь приказу, они могли жестоко растерзать членов собственной семьи и даже не понять этого.

Ал покосился на Ноа.

– Ты так серьезно говоришь, словно и сам веришь в это.

– А ты разве не веришь?

Ал пожал плечами. Он знал множество историй о духах и самых разных традиций. Иногда он страстно желал, чтобы все герои, которых Ноа нарисовал на стенах их комнаты, в действительности существовали; особенно мальчик на огромном псе, а еще кукла-Зеленушка, пристроенная на подоконнике – их Ал порой вовсе считал своими друзьями. Вместе с тем, в мире было столько необъяснимых, покрытых пеленой тайны вещей, что Ал опасался поверить до конца хоть во что-нибудь.

– Ну, я же уже не маленький, чтобы слушать сказки, – буркнул он и спрыгнул с парапета. – Пойдем-ка домой.

Думая обо всем теперь, Ал до крови прокусил губу. Хотелось дать себе пощечину, разбить голову о стену, обругать себя последними словами – сколько намеков Ноа давал ему, сколько осторожных слов сорвалось с его бледных губ! Но Ал все пропускал мимо ушей, сам переводил разговор на другие темы, менее болезненные. Закрывал глаза на явные намеки.

Он вспомнил ночи, когда, резко просыпаясь, находил Ноа полностью одетым, готовым к выходу. Он списывал это на старческую забывчивость, на хождение во сне, ведь Ноа, как ему казалось, просто был не в себе. Но теперь все странности получили неожиданное объяснение: Ноа уже давно собирался уйти, просто не решался сделать последний шаг. Из-за чего? Он, Ал, был тому причиной? Но тогда…

– Почему он ничего мне не сказал? Почему не попрощался со мной? – злость и горькое разочарование клокотали у Ала груди. А слез на удивление не было.

– Понимаешь, нужны огромные силы и мужество, чтобы произнести слова, которые абсолютно точно принесут боль близкому человеку. Ноа не смог найти в себе эти силы, не захотел своими глазами видеть твою боль, поэтому молчал. И меня тоже попросил молчать, не рассказывать тебе заранее об этом решении. Мне очень жаль.

Что-то внутри Ала рушилось, осыпалось со звоном – и от этого звенело в ушах. Он еще крепче вцепился пальцами в волосы, царапая кожу головы.

– Поругай его, назови самыми гадкими словами, – помолчав, сказала мама. – Глупый дурак. Идиот. Трус набитый. Только и мог, что марать холсты. Скажи это. Может, станет легче.

– Д-дур… – но горло Ала онемело, и он не смог произнести ни одного ругательства.

Несколько недель, слипшиеся в один долгий, мучительный сон. Ал лежал ничком на своем матрасике, почти не шевелясь. Порой ему чудилось, словно Ноа, тяжело ступая, бродит по комнате. Ал вскидывал голову, водил из угла в угол лихорадочным взглядом и совершенно не понимал, почему вокруг так тихо и пусто.

В другой раз Ал ощущал, как старик ласково гладит его по голове, но это оказывалась вернувшаяся с работы мама. Сперва она старалась поменьше трогать сына, замкнувшего в своем горе, была нежной и терпеливой. Но вскоре маме надоело бесконечно уговаривать Ала поесть и умыться, и она стала силой сдергивать мальчика с кровати, тащить к столу, расчесывать, купать. Ал не препятствовал, порой вовсе представляя себя куклой, заводной игрушкой. Похожую он не так давно видел в мастерской, куда пытался пристроиться и где, как и в других местах, ему отказали. Какая же подлость: в тот день Ноа похлопывал плачущего Ала по спине, подбадривал после очередного провала – а сам уже намеревался бросить его.

В какой-то момент набившиеся в голову воспоминания насквозь прошила злость. Слепая и яростная, она полностью поглотила Ала, но и дала ему силы подскочить с матраса, сбегать на общую кухню, выбрать самый острый нож. Крепко сжимая рукоять, Ал вернулся в комнату и распахнул дверцы шкафа, собираясь достать все скопившиеся картины Ноа и разодрать их в клочья.