Ева Вишнева – Дорога первоцветов (страница 16)
Шкаф оказался пуст. Отчаянно взвыв, Ал заметался по комнате, а затем вспомнил: вскоре после исчезновения старика случился ночной базар, на котором нашелся покупатель, забравший сразу все картины. Ал, тогда слегка оживший, полночи носился по городу, торгуясь за товары, стараясь купить побольше и подешевле. Но стоило ему вернуться домой, чувства беспомощности и обиды снова захлестнули. “Хорошо, что картины удалось продать. Не придется так сильно волноваться о деньгах какое-то время”, – вспомнились слова мамы, пробившиеся через вязкое болото его тогдашних мыслей.
– Надо же, кому-то неожиданно понадобилось твое барахло! – размахивая ножом, Ал захохотал, точно безумный.
Картин больше не осталось – не беда. Ал раскрыл второй, бельевой шкаф и увидел аккуратно сложенные вещи Ноа, которые словно ожидали возвращения хозяина. Сбросив их на пол, Ал принялся резать и смог успокоиться, лишь когда увидел перед собой горку жалких лоскутков, негодных даже в качестве половых тряпок.
Оставались стены, изрисованные сюжетами из легенд и преданий. Ал помнил, как Ноа старался, вырисовывая каждое перышко в крыле вероломной цапли, задумавшей обманом втереться в доверие к косяку рыб и проглотить его. А еще каждый волосок в шевелюре духа перекрестков, что заставляет людей каждый раз выбирать неверную дорогу. Добавлял блики на чешуйки Великого Змея, который однажды настолько плотно завязался в узел, что не смог распутаться, и на его теле выросли деревья, потекли реки, народились животные и люди.
Рисунков было так много, что они занимали все свободное пространство, частично захватывая и потолок. Смотреть на них теперь оказалось неприятно, и Ал, схватив несколько монет, хранившихся в мешочке под стопкой одежды, бросился на улицу. Лавка, где продавалась краска, нашлась довольно быстро: видимо, сама судьба хотела, чтобы Ал совершил задуманное. И скудной суммы неожиданно хватило на большое, тяжелое ведро. Обливаясь потом и чувствуя ломоту в суставах, Ал дотащил его до дома, кое-как развел водой. Зачерпнул кистью сероватую краску и от души ляпнул на стену – на лысую макушку духа Кела Парана, вечного ребенка с капризным выражением. Тонкие струйки потекли вниз, к полу, и теперь личико духа стало казаться заплаканным. Алу, впрочем, не было до этого дела: взмахнув кистью еще раз, он полностью стер Кела Парана. А после замазал и своего любимого персонажа, и даже его пса не пожалел.
До позднего вечера Ал остервенело красил стены; краска ложилась неровно, брызглала на лицо и одежду. Дело продвигалось медленно, но верно: один за одним рисунки Ноа исчезали, комната переставала походить на таинственный храм, эхо ушедшей эпохи сновидений, и становилась просто жильем, местом, где можно немного отдохнуть и подкрепиться, и которое не жалко будет однажды бросить.
Вернувшаяся по темноте мама застыла в дверях, выронив сумку. Несколько минут она молча стояла, разглядывая стены и бледнея. Затем хрипло попросила:
– У нас есть еще такая кисть?
Ал быстро раздобыл еще одну и протянул ей. Переодевшись, мама зачерпнула краски и принялась накладывать слой за слоем, стирая остатки рисунков. Довольно долго они с Алом работали молча. Не сговариваясь, отодвинули кровать и как следует забелили стену возле нее. Постарались даже достать за шкафом.
Когда дышать стало невыносимо и глаза защипало, мама с сыном вышли на улицу, опустились на ступени крыльца. Ал спросил:
– Ты не злишься?
– Злюсь, конечно. Теперь придется дремать прямо здесь, на улице, иначе задохнемся. Пол и шкаф измазаны, одежду можно выбрасывать. Неясно, сколько дней это все будет выветриваться, – мама отвесила ему болезненный подзатыльник. – Вот только на старика я злюсь гораздо больше. Поэтому, так уж и быть, прощу тебя сегодня.
Так они и жили с тех пор: вдвоем в маленькой комнатке со стенами в серых разводах, казавшейся холодной и неуютной. Рано уходили, каждый по своим делам, возвращались под вечер.
И больше никогда не говорили о Ноа.
Глава 8. Когда мы были равны
В большой пещере было тепло. Костер разгонял темноту, бросал причудливые отблески на неровные стены, приятно потрескивал. Дальше по коридору, в самодельном загоне, кучерявые овечки блеяли и постукивали копытами.
Маленький Раска удобно устроился на настиле из соломы и положил голову на мохнатый бок своего приемного отца, Роши, стал рассеянно слушать его:
– Этот мир-р-р огр-р-ромен, и каждому в нем отведено свое место: р-р-растениям, насекомым, животным на земле, птицам в небе, р-р-рыбе в воде. И духам, от кр-р-рошечных, живущих меньше дня, до изначальных и вечных. Все мы тесно связаны между собой, без кого-либо одного жизнь др-р-ругих была бы невозможна. Все мы вплетены в единый кр-р-руговор-р-рот. Все мы живем благодар-р-ря тем, кто жил до нас – и готовим почву тем, кто будет жить после.
Раска ничего не мог с собой поделать: низкий, рокочущий голос отца навевал сонливость, заставлял отяжелевшие веки опускаться. Горло пересохло, но он не мог найти в себе сил, чтобы добраться до овечек. И просить об этом Роши не хотелось: от его бока исходило тепло, и оно было приятнее, чем тепло огня. А еще шерсть пахла одурманивающе, диковинно – словно Роши вдоволь покатался на спине по полю, полному душистой травы. Раска зарылся лицом в эту жестковатую, но такую приятную шерсть, втянул в себя ее аромат. А приемный отец лающе рассмеялся:
– Спи, мой др-р-рагоценный щенок.
И хоть снаружи грохотал гром и длинные капли дождя с яростью обрушивались на землю, ни один страшный звук не достигал слуха Раски.
К утру небо посветлело, ветер сдул на восток тяжелые, полные воды тучи, и только влажная земля да капли, осевшие на ветвях и листьях, словно кто-то щедро рассыпал горсть маленьких хрустальных шариков, напоминали о прошедшем урагане.
У самого выхода из пещеры Роши заставил Раску остановиться и умыл ему лицо и руки шершавым языком. Он часто так делал – а еще катал пасынка на спине или мог легонько прикусить, когда Раска задумывал глупость: разворошить костер или самостоятельно залезть на высокое дерево. Но в остальном, чего бы Раска ни пожелал, он ни в чем не получал отказа.
В окрестностях пещеры рос густой лес, который был домом для множества маленьких духов. Они любили набрасываться на Раску и щекотать его до тех пор, пока из глаз не польются слезы, а голос не охрипнет от визга. Еще втягивали в соревнования, кто найдет больше ягод и грибов, прятали друг для друга подарки в разных частях леса, загадывали загадки и путали, стараясь заманить на ложную тропу. Эти маленькие лесные духи выглядели по-разному, они не были похожи ни на Раску, ни на Роши. Их тела состояли из совершенно несочетающихся вещей, словно они сами собрали их из того, что сумели раздобыть: шишки, веточки, блестящие панцири жуков, стрекозиные крылья, рыбья чешуя, шерсть, огоньки светлячков, перья, кора деревьев, маленькие камушки, скорлупки от яиц. Самые крупные духи были величиной с ладонь Раски, но большинство – с палец, а то и с ноготок.
Казалось, маленькие духи способны без устали резвиться дни и ночи напролет. Однажды, впав в неистовый восторг, Раска долго-долго носился с ними по лесу: они начали свои игры на рассвете и за весь день ни разу не прервались. Сумерки уже сгустились, когда Раска случайно запнулся о выступающий из земли корень и кубарем покатился в овражек. Он хотел тут же вскочить, но вдруг обнаружил, что не может и пальцем пошевелить. Воодушевление схлынуло, и все его тело словно оказалось объято огнем, кровь оглушающе зашумела в висках, а мир перед глазами продолжал бешено нестись дальше.
– Вставай, вставай, побежали! – склонившиеся над ним маленькие духи весело пищали и тянули Раску за руки.
– Не… могу… – простонал он, силясь совладать с голосом.
Духи удивленно переглянулись и принялись канючить с удвоенной силой. Но стоило подоспевшему Роши грозно зарычать, их словно ветром сдуло. Недовольно взъерошив шерсть, приемный отец прихватил Раску зубами поперек туловища и отнес в пещеру, где заставил долго пить из озерца, образованного подземным источником.
После того случая, лежа на подстилке с болью во всем теле, Раска впервые задумался, насколько он похож и чем различается с теми, кто его окружал. На удивление не внешний вид и даже не размеры друзей-маленьких духов стали теми колючками, что прицепились к Раске где-то в невидимом месте и царапали, заставляя беспокоиться. “Почему я запыхался и выдохся из сил, а они продолжают бегать, как ни в чем не бывало, перепрыгивать с ветки на ветку, словно летучие белки? Но даже белка устает и отдыхает в дупле или норке, а они резвятся без перерыва и днем, и ночью”, – размышлял Раска с толикой обиды.
Он спросил об этом Роши, когда тот закончил свои дела и улегся рядом. Но приемный отец снова завел речь про круговорот и про то, что каждому внутри него отведено свое место:
– В тебе всего достаточно, щенок. Однажды ты это поймешь. Если ты не можешь бесконечно бежать, не чувствуя усталости – значит, так надо. Все на свете пр-р-роисходит так, как надо.
– Если во мне всего достаточно, то почему тогда ты так строго меня учишь? – с усмешкой спросил Раска, ухватившись за слова и переменив тему. Роши частенько проверял пасынка: указывал на растения, ягоды или грибы, заставлял отвечать, ядовиты ли они, пригодны ли в пищу. Слушать поступь зверей и их перекличку, угадывать скрытые послания в птичьих трелях, замечать, на какой стороне стволов растет мох, как шуршит листва над головой – Роши потратил немало сил, чтобы обучить Раску языку леса.