Ева Уайт – Билеты в ад (страница 16)

Она открыла глаза. Его лицо было над ней, освещённое мерцающим светом светодиодов. Ни страсти, ни ненависти. Концентрация. Полный контроль. Он начал двигаться, устанавливая ритм — не быстрый, не яростный, а неотвратимый, как движение прилива. Каждый толчок был утверждением: «Ты моя. Это — твоя реальность. Всё остальное — сон».

И самое ужасное было то, что её тело, преданное и запутанное годами, начало подстраиваться под этот ритм. В глубине, помимо её воли, пробуждались знакомые отклики, выработанные за годы такого же механического секса. Волны унизительного, нежеланного удовольствия начали пробиваться сквозь барьер отвращения и страха. Он чувствовал это — по её дыханию, по непроизвольному напряжению мышц. И его губы растянулись в беззвучной, торжествующей улыбке.

— Да, вот так, — прошептал он, наклоняясь к её уху, его движения стали чуть глубже, точнее, направленными на то, чтобы усилить эту предательскую реакцию. — Вот кто ты есть. Не его чистая, несмелая любовница. Моя. Испорченная. Глубокая. Настоящая. И пока я жив, ты никогда не будешь принадлежать никому другому. Даже если убежишь на край света. Даже если я буду в могиле. О, подожди… — он фальшиво удивился, и его толчок стал резче, заставив её вскрикнуть, — я уже был в могиле. И что? Я всё равно вернулся за тобой.

Он довёл её до тихого, сдавленного оргазма, который был не освобождением, а казнью. Её тело вздрогнуло в судорогах отчаяния и физиологической разрядки, а её душа рвалась на части от стыда и ненависти к самой себе. Он наблюдал за этим, как учёный наблюдает за успешным экспериментом, и лишь затем позволил себе собственную кульминацию — тихую, контролируемую, с коротким выдохом в её волосы.

Он не задержался внутри неё. Отстранился сразу, поднялся, начал одеваться.

— Хорошая девочка, — сказал он, как похвалу собаке. — Теперь ты помнишь. И будешь помнить до следующего раза.

Он ушёл первым, оставив её лежать на холодном, пропитанном чужими запахами коврике. Она не могла пошевелиться. Тело горело и ныло, внутри всё было липко и мерзко от него. Но хуже всего была пустота в голове, заполненная лишь эхом его слов: «Ты — моя. Испорченная. Настоящая».

Она не знала, сколько времени пролежала так. Время потеряло смысл. Потом инстинкт самосохранения, глубже стыда и отчаяния, заставил её подняться. Она надела одежду дрожащими руками, стараясь не чувствовать ткань на коже. Использовала влажные салфетки, чтобы стереть с себя следы его прикосновений, но знала — они въелись глубже, чем в кожу.

Мия выбралась из служебного отсека и побрела обратно в зал ожидания. Ночь стала ещё темнее, тишина — более зловещей. Она двигалась как автомат, её ноги сами нашли дорогу к тому месту, где она оставила свой матрас.

Арт лежал там, где и был. На боку. Но когда она остановилась рядом, он открыл глаза. Он не спал. Он смотрел на неё в полумраке, и в его взгляде не было вопросов, упрёков, жалости. Была лишь бездонная, тихая печаль и… понимание. Он видел всё: её бледность, дрожь в руках, потерянный взгляд, который смотрел сквозь него. Он видел тень насилия, которое нельзя было смыть.

Артур молча приподнял край своего алюминиевого одеяла, отодвинулся, освобождая место рядом с собой на матрасе. Не приглашая. Не настаивая. Просто предлагая убежище. Единственное, что он мог сейчас предложить.

Мия застыла, глядя на это простое движение. Вся её израненная душа рванулась к этому теплу, к этой тихой безопасности. Но её тело, только что бывшее ареной для утверждения власти другого мужчины, кричало, что она недостойна. Что она осквернена. Что она принесёт эту скверну с собой.

Она сделала шаг назад, собираясь отвернуться, уйти, сесть на свой холодный матрас и сгнить там в одиночестве.

— Мия, — его голос был тише шепота, просто выдох, почти не звук. — Ложись.

В этом не было приказа. Не было просьбы. Было констатация необходимости. Как говорят «дыши», когда человек тонет. Она посмотрела на его лицо. На усталые, добрые глаза, которые видели её насквозь и всё равно смотрели на неё не с отвращением, а с болью. За неё.

Её сопротивление сломалось. Мия, всё ещё дрожа, опустилась на край матраса, затем легла на спину, оставив между ними пространство в полтела. Он накрыл её краем своего одеяла. Тепло, исходящее от его рук, было не таким, как от Адриана — не агрессивным, а обволакивающим, как тёплый песок.

Они лежали молча, не касаясь друг друга. Она смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам у неё текут горячие, беззвучные слёзы. Они текли сами, без рыданий, как вода из треснувшего сосуда. Она не могла их остановить.

Рука Арта осторожно, с бесконечной чуткостью, легла поверх одеяла на её сжатые в кулаки руки. Не чтобы разжать. Просто чтобы покрыть. Чтобы сказать без слов: «Я здесь. Ты не одна в этом аду».

И в этот момент её душа, уже разорванная на части предательством собственного тела, его властью, его угрозами, разорвалась окончательно. На часть, которая ненавидела себя за ту физиологическую реакцию, которую он в ней вызвал. На часть, которая боялась за Арта до потери рассудка. На часть, которая отчаянно хотела уткнуться лицом в шею этого молчаливого человека рядом и забыть всё. И на часть, которая знала, что забыть не получится. Никогда.

Она лежала между двумя мужчинами. Один, направляющийся сейчас в город по делам своих кровавых беспорядков, владел её прошлым, её страхами и, как он доказал, её инстинктами. Другой, лежащий рядом, молча, владел её настоящим и, возможно, её будущим, если будущее вообще было возможно. И она была мостом между ними. Мостом, который каждый из них пытался либо сжечь, либо отвоевать.

Её слёзы постепенно иссякли. Наступило оцепенение. В ушах зазвучали слова Адриана: «До следующего раза». И где-то в глубине, под пластом стыда и ужаса, медленно, как ядовитый росток, начала пробиваться новая мысль. Мысль не о спасении. О разрушении. Если она не может вырваться, если он не оставит её в покое даже после смерти… то, может быть, выход только один. Уничтожить тюремщика. Даже если это будет последнее, что она сделает в жизни.

Ладонь Арта по-прежнему лежала на её руках. Тепло от него было единственной реальной вещью в этом кошмаре. И она позволила этому теплу согреть её окоченевшие пальцы, зная, что завтра ей снова придётся надеть маску. Маску женщины, разорвавшей с ним отношения. Маску, за которой будет скрываться эта новая, тёмная решимость и вечный, всепроникающий стыд.

Глава 9

Время в аэропорту потеряло линейность, превратившись в цикличный кошмар, разбитый на отрезки между объявлениями о задержках рейсов, раздачами пищи и ночными проверками патрулей. Мия научилась существовать в двух параллельных реальностях, разделённых не пространством, а качеством настоящего. Дневная реальность была наполнена гулом голосов, плачем, звуками шагов по мрамору. Ночная — шумела низкочастотным гудением систем жизнеобеспечения и храпела на тысячу ладов.

Днём она была с Артом. Они не разговаривали о главном. Они играли в старых друзей, которых случайная катастрофа заперла в одном пространстве. Арт добывал еду — не только стандартные пайки, но иногда фрукты или шоколад, меняя что-то у обслуживающего персонала. Он находил способы зарядить её телефон от какого-то технического выхода, к которому у него, казалось, был доступ. Он рассказывал ей смешные истории из своей работы, и его голос был спасением в бушующем море её паники. Иногда, когда никто не смотрел, их пальцы сплетались под прикрытием одеяла — на секунду, на две. Это не было любовью. Это был особый шифр выживания, тихое подтверждение: «Я здесь. Я вижу тебя. Держись». В его глазах Мия не видела упреков за ту ночную сцену, а глубокое сострадание и затаённую, стальную решимость, о которой Артур не говорил вслух. Она пыталась ответить ему тем же — краем улыбки, взглядом, в котором пыталась уместить всё: любовь, благодарность, предупреждение, мольбу о прощении за то, что происходит по ночам.

Ночью реальность переворачивалась. Сообщение в защищённом приложении приходило всегда по-разному — в 23:17, в 02:48, в 04:12. Никакой системы, только демонстрация того, что он контролирует не только пространство, но и её время. Места тоже менялись: другой служебный отсек, кабинет уборщицы, даже пустующая комната для кормления грудью, где на стенах висели плакаты с улыбающимися матерями, создавая сюрреалистичный фон для их встреч.

Адриан не тратил времени на прелюдии. Он был деловит, как врач на обходе. Иногда он требовал от неё отчёта: что говорил Арт, на что жаловались люди вокруг, какие разговоры она слышала. Он вытягивал из неё информацию, как из захваченного агента, и она, боясь за Арта, давала её — обезличенную, ничего не значащую. Иногда его интересовало только её тело. Эти ночи были самыми страшными. Он не повторял ту жестокую демонстрацию власти, как в первый раз. Он стал изощрённее. Он заставлял её раздеваться самой, медленно, под его пристальным взглядом. Заставлял прикасаться к себе, наблюдая за её реакцией с холодным, научным интересом. Он изучал её, как сложный механизм, искал новые кнопки, новые рычаги, чтобы вызвать в ней отклик — отвратительный, унизительный отклик её собственной плоти на его прикосновения. Он делал это молча, методично, и его молчание было громче любых оскорблений. После он мог говорить о делах, стоя у раковины и умывая лицо.