Ева Уайт – Билеты в ад (страница 17)
— Стабилизация обстановки идёт по плану, — говорил он однажды, застёгивая штаны. На экране его защищённого планшета мелькали схемы с маршрутами. — Южный квартал очищен. «Гуманитарные коридоры» работают. Вазири доволен сотрудничеством.
Он говорил о «гуманитарных коридорах» с лёгкой, циничной ухмылкой. Мия, лежа на импровизированной постели из свёрнутых курток, понимала, что речь идёт о чём-то другом. О контрабанде под прикрытием эвакуации мирных жителей или доставки медикаментов. Он был здесь не советником. Он был дирижёром чёрного рынка, используя хаос как прикрытие.
— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросила она как-то, её голос был хриплым от сдерживаемых слёз.
Адриан повернулся к ней, его глаза сузились.
— Чтобы ты понимала масштаб. Чтобы ты знала, что играешь не в детские детективные игры, а в большую войну. И твоя роль, хоть и мала, но важна. Ты мой канал в мир обывателей. Мои глаза и уши среди стада. И моя… личная терапия. — Он подошёл, провёл пальцем по её обнажённому плечу. — Иногда даже боги нуждаются в том, чтобы спуститься с Олимпа и вспомнить вкус простой плоти.
В эти моменты она ненавидела его так сильно, что это чувство становилось почти физическим, жгучим шаром в груди. Но ненависть была бессильной. Мия была привязана к нему не только угрозой Арту, но и этой страшной, интимной зависимостью, которую он в ней взращивал — зависимостью от его внимания как от единственной константы в аду, который он же и создал.
А утром она возвращалась к своему матрасу, принимала из рук Арта чашку тёплого, безвкусного чая, и её пальцы при встрече с его руками цеплялись за них, как утопающий за соломинку. И он, ничего не говоря, сжимал её руку, и в его глазах она читала вопрос, на который не могла ответить: «Сколько ещё?»
Память иногда выдаёт не целые картины, а обрывки, как киноплёнку, разрезанную ножницами и склеенную в случайном порядке. Один из таких обрывков: холодный, с ароматом воска и лилий зал похоронного бюро. Ей тринадцать, и чёрное платье, купленное на вырост, висит на ней мешком, а воротник натирает шею.
Мия стоит у гроба, покрытого бархатом, и смотрит на лицо матери. Оно кажется восковым, ненастоящим, как у куклы. Кто-то наложил слишком много косметики, пытаясь скрыть бледность, и теперь Кэтрин Спенсер выглядит как незнакомка, разодетая для странного, тихого праздника. Мия ждёт, что мама откроет глаза, улыбнётся своей смущённой, лучистой улыбкой и скажет: «Всё это глупости, дочка, пойдём домой». Но глаза не открываются.
Рядом стоит отец, Джулиан. Он не плачет. Он стоит очень прямо, в своём лучшем тёмно-синем костюме, и его рука тяжёлой, мёртвой хваткой лежит на плече Мии, второй рукой он приживает к себе маленькую Амалию. Он не гладит девочек, не обнимает. Он просто держит, как будто боится, что они упадут или убегут. Лицо Джулиана застыло в маске собранного, сухого горя. Он уже говорил девочкам утром, ровным, безжизненным голосом: «Мама просто уснула, Мия. Её сердце остановилось. Так бывает. Надо быть сильной, ради Ами. Она еще так мала».
Просто уснула. Как будто речь шла о случайной дремоте на диване, а не о вечном сне в тридцать три года. Она не верила. Она видела маму за ужином недавно — она была живой, смеялась, волновалась из-за какого-то школьного проекта Мии. Сердце просто так не останавливается.
В зале были другие люди. Сотрудники отца, далёкие родственники. И одна пара — мужчина и женщина — стояли ближе всех, как семья. Женщина, элегантная, с печальными, добрыми глазами, несколько раз подходила к Мие, гладила её по голове, шептала что-то утешительное. Её прикосновения были тёплыми, материнскими, и от этого хотелось плакать ещё сильнее. Мужчина, высокий, с седеющими висками и твёрдым, но не жёстким лицом, много разговаривал с отцом, клал ему руку на плечо. Его голос был низким, успокаивающим. Они казались опорой, единственными настоящими друзьями в этом море соболезнующих масок.
Отец представлял их: «Это наши очень близкие друзья. Они помогут нам пережить это». Мия кивала, не вникая в имена. Они были просто добрыми тенями на краю её катастрофы. Мужчина… у него были янтарные, проницательные глаза, которые смотрели на неё с такой странной смесью жалости и чего-то ещё, чего она тогда не могла определить. Как будто он не только сочувствовал, но и… знал что-то. Что-то, чего не знала она.
Потом, уже после похорон, они приходили часто. Привозили еду, сидели с отцом в кабинете подолгу, их голоса за дверью звучали приглушённо, серьёзно. Женщина пыталась заботиться о девочках, спрашивала про школу, про подруг. Но в её заботе была какая-то осторожность, как будто она боялась переступить невидимую черту. А этот мужчина… он однажды, когда отец вышел, подарил Мие маленькую фарфоровую балеринку.
— Твоя мама любила балет, — сказал он. — Она была такой же лёгкой и грациозной. Храни это в память о ней.
Она взяла балеринку, чувствуя неловкость. Мама любила балет. Но также она любила петь и долгие прогулки у океана. Но Мия не стала ничего говорить. Она просто кивнула. А мужчина смотрел на неё, и в его глазах снова было это странное знание. И вина? Нет, не могло быть. Просто её воспалённое детское сознание дорисовывало то, чего не было.
Теперь, двадцать с небольшим лет спустя, запертая в аэропорту с живым призраком её мужа, это лицо всплыло в памяти с пугающей чёткостью. Николас, она только сейчас это поняла. Добрый друг семьи. Муж Ирмы. Отец Адриана. И тот, кто, возможно, стоял у истоков всего: тёмных дел её отца, брака-сделки, убийства её матери, которое не было остановкой сердца. Он был связующим звеном. И его сын, её муж, унаследовал не только бизнес, но и этот леденящий, всепроникающий контроль, приправленный теперь жестокостью солдата удачи.
Она сидела, уставившись в пространство, и понимала, что никогда не выбирала свою жизнь. Жизнь выбрали за неё. Сначала отец, продав в брак как страховку от каких-то старых грехов. Потом Адриан, владея ею как вещью. Даже её горе, её расследование — всё это было частью чужого плана. И все было ложью... А теперь, когда план дал сбой и Адриан вернулся из небытия, он требовал вернуть свою собственность. Всё по-прежнему. Круг замкнулся.
На четвертый день двойной жизни пришло новое сообщение. Не ночное. Дневное, в разгар шумной, душной активности в зале.
Мия прочитала и судорожно сунула телефон в карман. Арт в этот момент разговаривал с группой канадцев, пытаясь выяснить, правда ли, что для них организуют автобус до границы. Он посмотрел на неё через плечо, уловил её напряжение. Она сделала вид, что поправляет шнурок на ботинке, избегая его взгляда.
В 14:25 Мия встала, сказав, что пойдёт прогуляться, размять ноги. Арт кивнул, но его глаза проводили её до самого выхода из сектора.
Зона выдачи багажа была пустынной и эхом отражала звуки из главного зала. Конвейеры молчали. У стойки 12 никого не было. Мия остановилась, чувствуя себя настолько беззащитной, как будто её выставили на сцену под прожекторами. Через минуту из-за угла вышел не Адриан, а один из его людей. Высокий, бритый наголо, с плоским, невыразительным лицом. Он молча протянул ей маленькую, чёрную флешку на шнурке.
— Полковник Вазири будет обходить гуманитарный склад в 16:00. Ты будешь там. Скажешь, что искала потерянные вещи, нашла это в туалете рядом. Отдашь ему. Лично в руки. — Его голос был монотонным, как у автомата. — Это твой пропуск к его доверию. Сделаешь всё правильно — для твоего друга наступит следующий день.
Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Мия сжала флешку в кулаке. Пластик был холодным. «Пропуск к доверию». Она понимала, что на самом деле это пропуск в другую ловушку. Адриан использовал её, чтобы подобраться к Вазири. Зачем? Чтобы шпионить за ним? Подставить? Или Вазири был не так лоялен, как казалось, и Адриан проверял его через неё — идеального, ни о чём не подозревающего курьера?
Она вернулась в зал, её разум лихорадочно работал. Она должна была передать флешку. Невыполнение приказа было равноценно смертному приговору для Арта. Но она не могла просто быть пешкой. Не после всего.
Осторожно, под прикрытием толпы, она достала свой телефон. Связь была слабой, но интернет кое-как работал. Она открыла мессенджер, который они с Артом не использовали здесь, и написала Заре. Коротко, без подробностей:
Ответ пришёл через пять мучительных минут.
Мия сфотографировала флешку — никаких опознавательных знаков, просто чёрный прямоугольник. Отправила. Потом, найдя укромный уголок за колонной, где была розетка, она подключила флешку к телефону через переходник. Экран телефона на секунду завис, потом появилось окно с запросом пароля. Она закрыла его, отключила флешку. Её действие, вероятно, уже было зафиксировано. Но она дала Заре сигнал — устройство активно.
Через двадцать минут пришло сообщение от Зары.